Но что за беда, если сама Мариэтта Сергеевна всегда оставалась чрезвычайно высокого мнения о своем писательском мастерстве, даже говорила В. Карпову: «Я каждое слово подбирала в текст, как ювелир вставляет драгоценные камни в свои изделия»[3162]. И если — это главное — власть ее ценила: несколько собраний сочинений, Сталинская (1951) и Ленинская (1972) премии, золотая звезда Героя Социалистического Труда (1976), два ордена Ленина, три Трудового Красного Знамени, а к ним еще «Знак Почета», ордена Красной Звезды, Октябрьской Революции и Дружбы народов. Поэтому, — продолжим цитировать В. Карпова, последнего руководителя СП СССР, — «старушка, не занимая должности, была, тем не менее, плотно вписана в самую что ни на есть верхушку понемногу загнивавшего советского общества»[3163].
Вот только ее книги, за исключением выпущенного коллекционным тиражом романа «Месс-менд» (2018), в XXI веке почти не переиздавались. И не очень даже понятно, что переиздавать.
Кроме разве что не покидающего сегодняшний книжный рынок романа У. Коллинза «Лунный камень», который был то ли переведен, то ли, — как утверждают, — по чужому переводу перелицован[3164] Ш. еще в 1947 году.
Соч.: Собр. соч.: В 9 т. М.: Худож. лит., 1986–1989.
Лит.:
«В моей жизни не было удач», — написал однажды Ш., и это чистая правда.
Впервые его взяли в феврале 1929-го как социально опасный элемент, и взяли вроде бы за дело: мало того что сын священника, так еще и троцкист[3165]. Времена были еще относительно вегетарианские, поэтому и срок в Вишерском лагере ему в октябре 1931 года скостили, и после освобождения можно было попытаться встроиться в советскую реальность: Ш. работает в журналах «За ударничество», «За овладение техникой», «За промышленные кадры», печатает первые рассказы в журналах «Октябрь» (1936. № 1) и «Литературный современник» (1937. № 1), надеется выпустить собственную книгу.
Однако в ночь на 12 января 1937 года за ним снова пришли, и этот раз все было уже по-страшному: приговор к пяти годам лагерей, этапирование на Дальний Восток и колымская каторга, продлившаяся из-за нового приговора в 1943-м на бесконечно долгие 14 лет. Как это было? Читайте «Колымские рассказы». А мы скажем лишь о том, что «на материк» Ш. удалось выбраться только в ноябре 1953 года и 18 июля 1956 года получить наконец справку о реабилитации по делам 1937 и 1943 года[3166].
К этому времени в активе у Ш. уже десятки рассказов, сотни стихотворений, переписка и общение с Б. Пастернаком, прерванные коротким, но бурным романом колымчанина с О. Ивинской, ясное осознание своей писательской миссии. Надо бы печататься. Но о публикации «Колымских рассказов» еще и помыслить было нельзя. Что же до стихов, то он, — по воспоминаниям А. Солженицына, — после XX съезда пускает их «ранними самиздатскими тропами уже тогда»[3167], а через год доходит дело и до печати: журналы «Знамя» (1957. № 5)[3168], «Москва» (1958. № 3), где Ш. три года даже числился внештатным корреспондентом (1956–1958), позднее «Юность», в которой небольшие подборки станут появляться едва ли не каждый год.
Со здоровьем, правда, все хуже: врачи диагностируют болезнь Меньера, вместо третьей группы инвалидности ставят вторую. Жить это, конечно, мешает, единственным приработком становятся внутренние рецензии, прежде всего для «Нового мира». И не исключено, что, стань он своим в новомирском кругу, судьба развернулась бы иначе. Но сложилось так, как сложилось: уже и после XXII съезда журнал А. Твардовского, зачарованный А. Солженицыным, ни стихи, ни прозу Ш. не берет, хотя, — размышляет Д. Самойлов, —
нет сомнения, что высшую точку хрущевизма могло бы обозначить и другое литературное произведение, кроме «Ивана Денисовича», например, рассказы Шаламова. Но до этого высший гребень волны не дошел. Нужно было произведение менее правдивое, с чертами конформизма и вуалирования, с советским положительным героем. Как раз таким и оказался «Иван Денисович» с его идеей труда, очищающего и спасающего, с его антиинтеллигентской тенденцией[3169].
