Можно, конечно, сказать, что Ш. и тут чуть-чуть опоздал: первая версия «Тли» не появилась в печати, так как в начале 1950-х патриотическая истерия уже схлынула, а вторая вышла в свет, когда был только что снят Хрущев, правящие идеологи пребывали в растерянности, не зная, куда повернет «произраильский, — по оценке Ш., — режим Брежнева»[3220]. Но разумнее предположить, что власть, заинтересованная прежде всего в сохранении status quo, жестоко карала всех и каждого, кто нарушал трамвайный закон «не высовываться».
А военный пенсионер Ш. высунулся. И дальше продолжал высовываться, с упертостью фанатика доказывая в частных беседах с единомышленниками, что секретарь ЦК КПСС П. Поспелов на самом деле Фойгельсон, еще один секретарь Б. Пономарев — Розенкранц, фамилия жены Брежнева Голдберг, Суслов — «масон»[3221]. И что культура в СССР расцветет «только тогда, когда будут сброшены цепи еврейской монополии». И что «наша страна оккупирована сионистами»[3222], а
внедренные в партийные и государственные органы «агенты влияния» — сусловы, зимянины, поспеловы, пономаревы, практически не препятствовали духовной интервенции. Скорее для отвода глаз они «перевоспитывали» диссидентов, щедро прикармливаемых западными спецслужбами.
Разумеется, пиши все это Ш. в 1960–1980-е годы, что называется, открытым текстом, психушки бы ему не миновать. Но он, художник слова, овладел-таки искусством высказываться хоть и понятно, но не впрямую. Так что новые романы с привычным для Ш. набором идей выходили исправно — «Семя грядущего» и «Среди долины ровныя» (оба 1969), «Во имя отца и сына», «Любовь и ненависть» (оба 1970), «Набат» (1975), «Бородинское поле» (1977), «Лесные дали» (1978) и дальше, дальше — вплоть до «Острова дьявола» и «Голубого бриллианта» (оба уже 1998). И сочувственников у Ш. всегда хватало как в сфере культуры (С. Бондарчук, академик Б. Рыбаков), так и в высших эшелонах власти: от брежневского помощника В. Голикова до члена Политбюро Д. Полянского, по субботам будто бы привечавшего опального писателя в своем кабинете на Старой площади[3223].
Но вот, изволите ли, парадокс: их власти все равно не хватало, чтобы создать своему любимцу хоть сколько-нибудь приличную литературную репутацию и даже добиться того, чтобы его приняли в Союз писателей, который, — язвит, впрочем, Ш., — «мы тогда называли синагогой, поскольку 80 процентов членов московской писательской организации были евреи»[3224]. Так что законным членом СП СССР он смог стать только в 1979 году, а «Краткая литературная энциклопедия» обессмертила его имя всего лишь упоминанием в словарной статье «Пасквиль» (М., 1968. Т. 5).
Что ж, — вздохнул бы, возможно, Ш., — «жить вообще-то нелегко в ярме монополистов еврейских». Действительно, «чтобы быть русским человеком, — ко-лос-сальное здоровье для этого надо иметь» (из письма С. Сергееву-Ценскому от 12 ноября 1956).
У него, прожившего 93 года, это здоровье было. А в последний путь его проводили газеты «Правда», «Завтра» и… постмодернист В. Сорокин, заметивший в одном из интервью: «Вот я сейчас перечитываю послевоенную сталинскую прозу и нахожу довольно мощных прозаиков. Шевцов, например, очень сильный прозаик, его романы невероятно цельные»[3225].
Соч.: Избр. произведения: В 3 т. М.: Воениздат, 1988; Голубой бриллиант. М., 1998; Тля: Антисионистский роман. Соколы: Очерки о деятелях русской культуры. М.: Институт русской цивилизации, 2014.
Лит.:
Поступив в 1936 году на исторический факультет МИФЛИ, Ш. уже на следующий год был избран секретарем институтского комитета комсомола. Карьера пошла борзо, и самомнение тоже росло как на дрожжах. «Когда его спрашивали: „Кем ты хочешь стать?“ — он, не задумываясь, отвечал: „Вождем“», — рассказывает учившаяся на соседнем факультете Л. Лунгина[3226].
Этот ответ, так, видимо, впечатлил ифлийцев, что стал общим местом в их мемуарах[3227].
Мы, —
