Это он 28 февраля 1957 года на I съезде советских художников произнес речь, — по воспоминаниям А. Туркова, — «понятую слушателями как проявление новых, более либеральных веяний»[3246]. И это он, — как свидетельствует стенограмма июньского пленума ЦК 1957 года, — будто бы санкционировал публикацию и повести «Оттепель», и романа «Не хлебом единым»[3247]. И это к нему за помощью адресовались пострадавшие от очередного закручивания гаек И. Эренбург и создатели альманаха «Литературная Москва».
Ветра к тому времени, впрочем, опять переменились, и Ш. не помог. Не захотел? Не рискнул? Гадать незачем, хотя мастера культуры и надеялись, что его позиции окрепнут, и — кто знает? — советский социализм еще обретет человеческое лицо.
Не случилось. В июне 1957 года Ш. неосторожно поддержал не Хрущева, а Молотова, Маленкова, Кагановича и, как «примкнувший к ним», был низвергнут с партийного Олимпа, в одночасье перестав быть и кандидатом в члены Президиума и секретарем ЦК. На партийных собраниях возликовали, как им и должно, охранители В. Сытин, А. Сурков, А. Первенцев, Л. Никулин, В. Кожевников, Н. Родионов, Е. Долматовский, Л. Ошанин, Б. Галин и почему-то творец «Старика Хоттабыча» Л. Лагин, заявивший, что «никакие двурушники типа Шепилова не смогли сделать писателей „разменной монетой“ в своей борьбе против партийного руководства»[3248]. Дальновиднее всех оказался, впрочем, М. Алексеев, пришедший «к выводу, что была определенная связь их фракционной деятельности с ревизионизмом и нигилизмом, на какое-то время захватившими и некоторых литераторов. Так родились „идейки“ вывода нашей литературы из-под влияния партии». Однако, — переходит М. Алексеев непосредственно к Ш., — писатели-коммунисты пошли «вопреки желаниям этого двурушника и мелкого политикана, пытавшегося сделать литераторов „разменной монетой“ в своей борьбе против партийного руководства»[3249].
Но Бог с ними, с «автоматчиками партии» и с их «разменной монетой». Нам важнее, что для Ш. начались почти сорок лет опалы. И опалы унизительной: исключен из партии, изгнан из Академии наук[3250], лишен квартиры и сколько-нибудь пристойной пенсии, выслан из Москвы, куда вернулся только после долгих прошений — на должность археографа, затем старшего археографа в Главном архивном управлении при Совмине СССР (1960–1982).
«Никто, а то и хуже, чем никто», — в книге с выразительным названием «Советский Кеннеди» пишет о своем деде в старости его внук Д. Косырев[3251]. И приводит слова Т. Хренникова, все эти годы сохранявшего дружбу с разжалованным политиком: «Думаю, если бы не эта история с Хрущевым, то, по-моему, Шепилов лучше других подходил на роль первого лица в нашем государстве»[3252].
Возможно, это так. Возможно, не так. В конце концов, — продолжает Д. Косырев сопоставлять Ш. с одним из самых популярных американских президентов — любимцев нации, — ведь и «Кеннеди для Америки стал символом несбывшихся надежд. И еще — он более известен своей гибелью, чем своим правлением»[3253].
Соч.: Непримкнувший. М.: Вагриус, 2001.
Лит.: И примкнувший к ним Шепилов: Правда о человеке, ученом, воине, политике. М.: Звонница-МГ, 1998;
Вот великий ведь, как почти все давно согласились, филолог, «признанный миром гений литературной мысли» (Вл. Новиков). Но языков, кроме русского, однако же, не знал, академическим письмом так и не овладел, с фактами обращался небрежно, о доказательствах не заботился, часто путался, сам себе с удовольствием противоречил и всегда, — говорит Л. Гинзбург, — был «наглухо отделен от другого, от всякой чужой мысли»[3254].
Брал исключительно талантом, а талант притягателен, и именно вокруг Ш. стали роиться молодые ученые, образовавшие ОПОЯЗ, возникло то, что назовут «формальной школой в литературоведении».
Его работы, особенно ранней поры, надо не пересказывать, а перечитывать. Нам же достаточно отметить, что жизнь оказалась долгой, от испытаний века не свободной, так что Ш., бузотер в пред- и послереволюционные годы, к рубежу 1930-х присмирел. Специальной статьей «Памятник научной ошибке» (Литературная газета, 27 января 1930 года) отрекся от ставшего токсичным формализма, принял участие в коллективной книге о строительстве Беломорканала (1934)[3255] и, выступая на I съезде писателей, Достоевского по моде тех лет назвал «изменником»[3256], а письма с призывами расстрелять всевозможных «уклонистов», не переча, подписывал.
