Занялся кино, переводил, как все, по подстрочникам с армянского, казахского и чувашского языков, печатался как рецензент, сочинял вполне ординарные исторические, биографические, детские книги… Старался не запачкаться, от отверженных, — как вспоминает Н. Мандельштам, — не отворачивался, но на рожон не лез, если и оставляя себе какой-то люфт, то стилистический. А. Белинкову, сравнившему его с учителем танцев Раздватрисом, как-то, уже в 1960-е, Ш. сказал: вот, мол, в годы культа «многие писали: „Россия — родина слонов“. А я почти без подготовки возмутился. Я сломал стул. Я пошел. Я заявил: „Вы ничего не понимаете. Россия — родина мамонтов!“ Писатель не может работать по указке. Он не может всегда соглашаться»[3257].
И, можно предположить, эта позиция спасла Ш. от ареста, вполне ожидаемого. Компромата на него, как Берия сообщил Сталину, было собрано достаточно[3258], но орден Трудового Красного Знамени в январе 1939 года Ш. все-таки поднесли, как позднее поднесут еще два «Трудовика» (1963, 1973), Государственную премию СССР (1979), а под занавес еще и орден Дружбы народов (1983).
Так что Бог миловал, хотя временами приступы «необоримого», — как говорит Б. Фрезинский, — страха и на Ш. накатывали, а Ю. Оксман в письме к Н. Гудзию от 13 августа 1964 года так и вовсе назвал его «паникером»[3259].
Наиболее известен, конечно, случай осени 1958 года. У Ш. все в порядке: только что изданы книга о Достоевском «За и против» (1957), сборник «Исторические повести и рассказы» (1958), и он в ялтинском Доме творчества работает над новыми сочинениями. Как вдруг новость о нобелевском скандале с Б. Пастернаком. И вроде бы Ш. принимать участие в этом сюжете совсем не обязательно, но он — по зову сердца? — вместе с И. Сельвинским и еще парой литераторов отправляется в редакцию «Курортной газеты», чтобы заклеймить и поступок Б. Пастернака, и его «художественно убогое, злобное, исполненное ненависти к социализму антисоветское произведение „Доктор Живаго“» (31 октября 1958 года).
«Кой черт понес Шкловского в эту ялтинскую „Курортную газету“?» — спрашивает его биограф[3260]. «Почему? Самое ужасное, что я уже не помню», — годы спустя скажет сам Ш., и можно поверить А. Ахматовой, еще тогда заметившей: «Эти два дурака думали, что в Москве утро стрелецкой казни…»[3261]
Видимо, да. Ш. испугался. Как пугался он и в 1946-м, когда напустился на М. Зощенко, и в 1962-м, когда присоединился к нападкам на Л. Брик[3262], и в 1964-м, когда, — по рассказу Л. Чуковской, — «чуть не ежедневно» терзал отовсюду исключенного Ю. Оксмана «требованиями покаяния»[3263].
Ко гробу Б. Пастернака Ш., — как вспоминает В. Каверин, — все-таки «приехал, чтобы проститься, да и то после того, как я пристыдил его по телефону. Приехать на похороны он не решился»[3264]. Но нам ли судить человека, которого одни, как композитор Г. Свиридов, называли «врагом отечественной культуры»[3265], а другие, и нас абсолютное большинство, считают одним из родоначальников современной науки о литературе и выдающимся писателем?
Лучше повторить сказанное мудрым Е. Шварцем:
А Шкловский, при всей суетности и суетливости своей, более всего, кого я знаю из критиков, чувствует литературу. Именно литературу. <…> Старается понять, ищет законы — по любви. Любит страстно, органично. <…> Органично связан с литературой[3266].
Книги его уже поэтому переиздаются на множестве языков и переиздаваться будут.
Соч.: Собр. соч.: В 3 т. М.: Худож. лит., 1973–1974; Избранное: В 2 т. М.: Худож. лит., 1983;
Лит.:
Лучшим, талантливейшим писателем советской эпохи Ш. был объявлен еще до того, как на свет явилась четвертая книга «Тихого Дона». В 1934 году 29-летний станичник стал самым молодым членом президиума правления Союза советских писателей, в 1937-м его навсегда избрали депутатом Верховного Совета СССР. И хотя чиновники рангом поменьше пытались вставлять ему палки в колеса, даже строили планы его ареста, охранная грамота была уже выписана, и знаки августейшего признания сыпались один за другим.
