Ни профессиональным песенником[3290], ни драмоделом-миллионером он не стал, цинизма и деловой хватки, должно быть, не хватило, но «Моцартом оттепели» его уже называли, и начальство гнобило не больше, чем других. Далеко не все заявки, конечно, принимались к производству, стихи и проза не печатались, правда, совсем, но фильм «Долгая счастливая жизнь» по собственному сценарию ему дали-таки поставить (1965)[3291], и ленты «Я родом из детства» (1966), «Ты и я» (1971), «Пой песню, поэт…» (1973), снятые соответственно В. Туровым, Л. Шепитько и С. Урусевским, на экраны все же вышли.
Тем не менее ощущение изгойства с каждым годом нарастало, суицидальные ноты, мольбы о помощи звучали в стихах все отчетливее, пил он уже запойно, лечился от алкоголизма и снова пил, новый брак с актрисой И. Гулая оказался травматичным, деньги исчезали, едва появившись, пришлось из дому уходить, ночевать у знакомых, а случалось и на чердаках, на вокзалах, на садовых скамейках. Увы, но, — говорит А. Володин в «Одноместном трамвае», —
у каждого есть свое страдание. Геннадий Шпаликов, писатель светлого молодого дара, в течение двух-трех лет постарел непонятно, страшно. Встретились в коридоре киностудии. Он кричал-кричал! — «Не хочу быть рабом! Не могу, не могу быть рабом!..» (Далее нецензурно.) Он спивался. И вскоре…[3292]
И вскоре наступило 1 ноября 1974 года, когда Ш. не вышел ни на завтрак, ни на обед из своей комнаты на втором этаже переделкинского коттеджа. Жившие там же И. Шкляревский и Г. Горин, встревожившись, принесли лестницу, заглянули в окно: Ш. лежал на полу, задушенный шарфом, который он привязал к крюку в стене рядом с раковиной. На столе были недопитая бутылка вина и, — как рассказывают, — раскрытая сберкнижка, где на счету оставалось всего 57 копеек.
Слава вернулась к Ш. через много лет после смерти: выходят книги, печатаются воспоминания, появляются памятные доски в Москве, Киеве и Сегеже, а 1 сентября 2009 года на ступеньках подле входа в киноинститут состоялось открытие памятника трем его выпускникам — Тарковскому, Шукшину и Ш.
Их глазами мы до сих пор видим годы Оттепели.
Соч.: Я жил как жил: Стихи. Проза. Драматургия. Дневники. Письма. М.: Зебра Е, 1998, 2000, 2013, 2014; «Я шагаю по Москве»: Стихи. Проза. Драматургия. Дневники. Письма. М.: Зебра Е, 2017; «Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову»: Воспоминания, дневники, письма, последний сценарий. М.: Рутения, 2018.
Лит.:
Самаркандский еврей родом, — как он сам утверждал, — из кантонистов[3293], член ВКП(б) с 1930 года и Союза писателей с 1934-го, Ш. — драматург по советским понятиям образцовый.
Превосходная биография: подростком в составе отрядов ЧОНа охотился за басмачами, с 14-летнего возраста подвизался на журналистском поприще, в 25-летнем взялся за пьесы, большую часть войны провел редактором газеты на линкоре «Октябрьская революция», демобилизован с майорскими погонами и боевым орденом Красной Звезды, без сучка и задоринки прошел как чистки тридцатых, так и антисемитские облавы конца сороковых. Писал историко-революционные драмы и водевили, семейные сцены и байопики, причем всегда писал правильно: в 1939 году вставил, например, в пьесу «Пролог» эпизод с участием Сталина, а в 1955-м его вычеркнул, зато отразил светлый образ Ильича в пьесе «Между ливнями» (1964). Или вот еще: в «Законе чести» (1948)[3294], написанном по прямому заданию ЦК, разоблачил космополитов из ученой среды[3295], однако же в оттепельных «Персональном деле» (1954), «Гостинице „Астория“» (1956), «Океане» (1960), в драматической трилогии «Художник и революция» (1969–1975) смело отстаивал ленинские нормы жизни, необходимость доверия к безвинно оклеветанным и оступившимся. А это, — напоминает Н. Кожевникова, — было «тоже непросто: не забежать вперед и не отстать; не прогневить власть и в то же время вызвать симпатию у либеральной публики, без чего успеха быть не могло»[3296].
