Что я подумал, когда прочитал сообщение Отто? Я не думал, я почувствовал, и это снова был уже знакомый мне страх. Страх даже не из-за того, что делает Отто, а оттого, что я будто причастен. Словно в том, что он делает, есть моя вина. У этого чувства вины было странное послевкусие злости. Хотелось срочно разделить вину с кем-нибудь ещё, сбросить с себя хоть половину груза, и я отправился к Цапкину.
В первый раз я пошёл к Андрею Михайловичу так поздно и так рано одновременно. Часы показывали около четырёх утра. Мне было неловко оттого, что придётся будить Цапкина, и я крутил в голове варианты, чтобы оправдать столь ранний визит, но придумывать ничего не пришлось. Когда я подошёл к дому-музею, то увидел свет в окнах. Сначала я насторожился, ведь Цапкин почти никогда не проводил время на территории самого музея и всегда находился либо во дворе, либо в подвале. В доме-музее до сих пор шла реставрация – официально. Я постучал в окно, и Андрей Михайлович сразу отдёрнул занавеску, будто ждал меня. Я думал, он не обрадуется моему визиту, но Цапкин улыбнулся и приветливо махнул, приглашая войти.
Когда я вошёл, Цапкин сидел за письменным столом писателя, в чьём доме-музее мы, собственно, и находились. В печатную машинку был заправлен лист бумаги, рядом с машинкой лежали ещё пара листов с набитым на них текстом. Тут же стояла литровая кружка, по всей видимости с пивом, и початая бутылка красного вина. Цапкин сидел за столом в одних трусах и как-то не вязался с камерной обстановкой дома-музея.
– Работает машинка? – спросил я.
– Ещё как! Правда, пришлось её подшаманить, стало быть, немного, но как видишь, – ответил Цапкин и так величественно поставил пальцы на клавиши «фываолдж», будто машинка – это и есть то, что создаёт литературу. Цапкин пробежался пальцами по клавишам, выдернул испорченный лист и заправил чистый.
– Пить будешь? – Не дожидаясь ответа, он протянул бутылку вина.
– Буду, – ответил я и двумя глотками опустошил её.
– Нормально. Ещё принести?
– Да, конечно.
Андрей Михайлович спустился в подвал и вернулся с тремя бутылками красного. Одну бутылку протянул мне вместе со штопором, вкрученным в наполовину вытащенную пробку. Я достал пробку и сделал ещё три внушительных глотка.
– Случилось что?
– Мне кажется, у нас у всех случилось одно и то же.
– Тебе тоже Отто пишет?
Я почему-то расстроился. Не понимаю, с чего я взял, что Отто пишет только мне. После этих слов Цапкина значимость моего визита, а я действительно думал, что он будет значим, улетучилась. Более того, я почувствовал себя неловко и неуютно, как, наверное, чувствует себя трус, когда ему набили морду, а он всю ночь потом лежал и представлял, как надо было драться, что стоило говорить, и наутро пошёл к тому, кто его унизил, но обидчик не стал слушать ночных аргументов и снова разбил нос. Чтобы не подать виду, я сделал ещё глоток вина и сказал:
– Да, пишет.
– Что думаешь?
– Не знаю, Андрей Михайлович, настораживает меня всё это.
– Настораживает – по-моему, не совсем правильное слово. Скорее, п…ц какой-то, стало быть.
– Ну, или так, – согласился я. Обычно Цапкин редко ругался матом и всегда превращал знакомые матерные слова в непонятные конструкции, только не в этот раз.
– Но мне нравится, – добавил Цапкин.
– В смысле?
– Не говори «в смысле», пожалуйста.
– Почему?
– Потому что это самое идиотское, что может сказать человек в разговоре. Какие смыслы ты подразумеваешь? Каких смыслов хочешь? Хотя спасибо тебе, что не сказал: «в смысле нравится». Это было бы действительно чересчур.
– В смы… – начал я и тут же осёкся.
Но от Цапкина не ускользнула моя осечка, и он демонстративно отвернулся от меня, уткнувшись в чистый лист, заправленный в печатную машинку.
Я думал, он начнёт печатать, но Андрей Михайлович начал говорить, куда-то в этот лист, словно хотел, чтобы его слова сами печатались и желательно по всем правилам хорошей прозы.
– У меня ничего не получается, – с отчаяньем сказал Цапкин. – Вроде бы просто буквы, просто слова, но ничего не получается. Как думаешь почему?
– А что вы хотите, чтобы получилось?
Цапкин посмотрел на меня с недоумением.
– Чтобы было интересно читать, стало быть. Пусть без литературных премий, без сюжетов в СМИ, да просто хочу ехать в вагоне метро и видеть, как напротив меня сидит человек с моей книгой и так увлечённо читает, что проезжает свою станцию, понимаешь?
– Понимаю, но вы же никогда не спускаетесь в метро.
– Не в этом дело!
Цапкин будто разозлился.
– Не в метро дело, стало быть.
– Тогда в чём?
– Хочется оставить после себя что-то, пусть не вечное, но чтоб надолго.
– Я тоже пишу сейчас, – сказал я.
– О как! И о чём?
– Разве можно запросто сказать, о чём книга? Мне кажется, любая книга всегда про любовь.
– Может, ты и прав.
– Я об Отто пишу, чем не сюжет?
– Сюжет ещё тот, стало быть.
– Но, мне кажется, получается хроника или даже бытописание какое-то.
– А хочется, чтобы как было?
– Не знаю. Как-нибудь так.
– Вот и мне хочется, чтобы как-нибудь так получилось. Дашь почитать, что написал?
