Я не заметил, как стемнело, и совсем потерялся во времени. Вышел из машины вместе с Севой. На улице стало заметно прохладней. Сева пошёл в магазин, я остался ждать его у машины. Я думал, что Сева совсем не похож теперь на того моего друга, которого я помнил. Он стал больше знать, но от этого знания стал, как мне показалось, только неувереннее. Словно знает теперь что-то такое, что уверенности придать в принципе не может. Как если представить, что знает он, что через месяц конец света, и никаких вариантов нет, и всем рассказать не может, потому что человек он государственный. Вроде бы обосновывает молчание для себя словами «зачем создавать панику», и в то же время – а почему бы не создать? Что это поменяет? Ну вот начнут люди убивать друг друга, начнут творить всё, что захотят, в последний месяц жизни, что тут катастрофического? Ведь через месяц никого на нашем шарике не останется, так почему не рассказать? Почему бы не позволить людям прожить последний месяц жизни людьми? Пусть они любят друг друга, пусть они друг друга ненавидят, пусть навещают родителей и водят детей в школу, пусть мечтают, пусть создают, пусть убивают и грабят – это в их природе; неужели, скажи им, что через месяц ничего не будет, человек резко перестанет быть человеком? Да человек только тогда человек, когда есть надежда, что он будет продолжаться во времени. Мать хочет увидеть, как растёт ребёнок, художник, пока ещё неизвестный художник, хочет видеть свои картины в галереях, пусть это будет после смерти, но что такое смерть, когда художник мечтает о вечности? Писатель мечтает увидеть, как по его роману пишут сочинение в школе. Все, все хотят и верят в продолжение себя, но перестанут они быть теми, кто они есть, если сообщить, что остался месяц и не будет ничего? Оттого Сева кажется неуверенным, наверное, потому что знает что-то эдакое, а проверить людей на человечность не решается.
Сева вернулся с бутылкой водки и палкой докторской колбасы. Мы сели в машину.
– На набережную, – скомандовал Сева водителю.
– На ту самую? – спросил я.
– На ту самую, – ответил Сева.
– Слушай, а зачем мы к этому твоему Драгунову вообще ездили? Не верю, что тебе по статусу положено морды блогерам бить.
– Нет, конечно, не за этим. – Сева откупорил бутылку и протянул мне.
– Прямо так?
– Цапкин, ты меня удивляешь. – Сева зубами оборвал обёртку на колбасе и всучил мне. – Драгунов сам позвонил, сказал, что есть новости, а разбитый нос, так скажем, квартальный бонус.
– И что за новость? – Я с отвращением проглотил горячий водочный комок, но с наслаждением откусил приличный кусок душистой колбасы.
– Сказал, что в эфире много слова «шаман», дескать, такое: «шаман идёт / шаман сказал / шаман близко / Якутия». И, кажется, я знаю, о ком он.
– Лейба, стало быть?
– А ты, Цапкин, не дурак!
– Обижаешь.
– Слушай, мы Лейбой займёмся, ты не лезь, ладно? – Сева взял у меня бутылку, сделал глоток, крякнул и занюхал колбасой.
– Да делайте, что хотите, – сказал я.
Машина остановилась на набережной. Мы вышли. Это было именно то место, откуда Сева когда-то сиганул в реку.
Сева, не говоря ни слова, стал раздеваться.
– Ты же не собираешься? – спросил я с опаской.
– Цапкин, а как ты в прошлый раз меня отсюда вытащил? Высоко же.
– Тут раньше не так было, не помнишь? Да и река повыше была.
– Может быть.
– Сев.
– Что?
– Ты чего?
– Всё нормально. Как думаешь, Цапкин, та железяка ещё там?
– Может, и там.
– Знаешь, а я хотел бы с твоим Отто побеседовать. Пугает он меня почему-то и притягивает, не знаешь почему?
– Почему не знаю, но такой эффект от него есть, да.
Сева уже разделся до трусов и теперь стоял передо мной пьяный, одновременно смешной и величественный.
– Может, он и мне бы смог макушку размягчить, и я бы что-нибудь такое понял, чего никак понять не могу, как думаешь?
Я в очередной раз удивился осведомлённости Севы. Оказывается, и про мягкие макушки он в курсе.
– А что ты не понимаешь?
– Зачем всё это? – Сева сделал такой жест рукой, будто хотел показать мне не только весь город, но и всю вселенную вообще. Я подумал, что из него получился бы замечательный мыслитель.
– Если бы я знал.
Сева допил водку и бросил бутылку в реку. Откусил мощный кусок колбасы и туда же кинул остатки.
– А у меня, Цапкин, макушка твёрдая, как титан. – Сева постучал себя кулаком по макушке, чтобы я не сомневался в её крепости. – Как титан, понимаешь? И вот зачем это всё, я не понимаю. Цель-то какая должна быть? Смысл, Цапкин, есть ли, а?
– Я не знаю, Сева, точнее, знаю, что ответа на вопрос нет.
– А если есть? Если Отто ответ знает? Ну если он такой замечательный, если у него не титановая макушка, как у нас? Вот что он знает? И почему он, этот мертворождённый Отто, знает больше, чем я? А? Цапкин, почему? Я же всю жизнь, понимаешь, всю жизнь… – Сева уже еле держался на ногах.
