– Вернулись, Андрей Михайлович? – Я не слышал, как вошёл Отто, и вздрогнул от неожиданности.
– Вернулся, да. Очень подходящее слово.
– Я знаю.
– Это был ДМЗ?
– Не совсем. ДМЗ обычно курят, но курение мне кажется не совсем эстетичным. У препарата нет пока названия, над ним я и работаю вместе с Заворотниным, если так можно сказать.
– Сколько меня не было? – спросил я.
– Час. Я добился того, что эффект длится час. И это только начало.
– А сколько хочешь, чтобы эффект длился?
– Я хочу, чтобы вернуться было нельзя.
От этих слов Отто я испытал какое-то глубокое удовлетворение. Я вдруг понял всю масштабность его задумки. И понял именно так, как это можно было понять, только находясь в том космосе, где я недавно находился. Без оценок и размышлений, без сомнений и концепций. Ещё я предположил: а что если Отто уже постоянно находится в таком состоянии? Насколько же тогда силен его разум? Что если он одновременно и там, в космосе, наполненном смыслом и цветами, и в то же время умудряется существовать здесь – в этом нелепом состоянии бытия, которое мы называем человеческой жизнью? Он прав, он чертовски прав – у человека не надо спрашивать мнения, человека нужно спасать, срочно спасать, нужно показать ему тот космос, который теперь для меня полузабытый сон. Мне захотелось вскочить и расцеловать Отто за то, что он мне показал. Мне хотелось смеяться и плакать, и Отто увидел это желание во мне. Он смотрел на меня по-отечески, именно так, как я смотрел на него, когда он сидел на кухне дома-музея в самом начале этой истории и ещё не умел говорить. Но не умел ли?
– Я понимаю, – ответил я.
– Пойдёмте, Андрей Михайлович, Марианна готовит шикарный ужин.
Пока мы ждали ужин, я успел приговорить бутылку вина. Отто не отставал от меня. Мы не общались, и наше распитие выглядело странно. У меня не было никаких вопросов, а Отто нечего было сказать. Всё было понятно, не так, конечно, понятно, как в космосе, наполненном красками, но и такое понимание тоже хоть что-то, но значило. После ужина я сразу пошёл спать и забылся настолько глубоким сном без снов, словно никогда и не спал по-настоящему. Наутро мне нужно было возвращаться в Москву. Перед посадкой в самолёт Отто протянул мне папку.
– Что это? – спросил я.
– Письма Кости Лейбы, думаю, вам будет интересно почитать. Я вчера распечатал.
Я взял папку из рук Отто и прошёл на посадку. В самолёте открыл заранее купленную маленькую бутылку коньяка и только тут понял, что не позаботился, чтобы лететь бизнес-классом. Удивительное открытие. Почему мне вдруг стало всё равно, почему мне стал безразличен комфорт? Я наполовину опустошил бутылку и, когда самолёт набрал высоту, открыл папку, чтобы почитать, что там написал Костя Лейба.
«Здравствуй, мой друг Отто. Правда, я не знаю, можно ли тебя называть другом. И не потому не знаю, что мне интересно твоё мнение, а потому, что не уверен теперь в том, что ты вообще хоть когда-то был моим другом», – так начиналось письмо.
