Телефон завибрировал и пополз по журнальному столику у дивана. Я схватил его, надеясь, что это сообщение от Отто. Так и оказалось. Отто написал в Телеграме: «А нет, Андрей Михайлович, никакого бессмертия души. По крайней мере, в том смысле, как это принято понимать: дескать, душа – отдельная от разума субстанция. Душа и есть разум, точнее та его часть, что постоянно находится в осознанности, несмотря на заточение в тюрьме бесконечных мыслей, что подобны язвам на теле разума и в тюрьме тела физического. Если хотите, понимайте так: душа – осознанный разум. А жизнь земная, Андрей Михайлович, как вы любите говорить – стало быть – это тюрьма для души, и не просто тюрьма, где можно отсидеть срок и выйти на свободу, нет, это тюрьма для ожидающих смертной казни, к которой приговорены все люди, а значит, все души. А способ казни ожидается самый страшный, самый изощрённый из всех возможных – небытие. Конец, как вы сказали. Конец всему, всем и вся. А то, что вы увидели, хотя нет, слово не совсем подходит, то, что вы познали – это естественное состояние души-разума, тот мир, что является для души-разума домом и из которого она была изъята, дабы понести наказание человеческой жизнью и в конце её – небытием. Но, как вы уже поняли, спасение есть. Как из любой тюрьмы для смертников. Нужно бежать, спасаться бегством, и нет такой тюрьмы, из которой невозможно было бежать. И вы, Андрей Михайлович, увидели, куда нужно бежать. И пусть вам не кажется странным, что спасение – банальное бегство, а что делать, если так всё устроено? Думаю, теперь вы понимаете предмет моей работы и осознаете, зачем мне это. Не мне, Андрей Михайлович, всем нам. Как я смог бы объяснить всем людям на земле, что я делаю, зачем я делаю и для чего? Как, чтобы они поняли? Они в тюрьме смертников, чей приговор отложен на неопределённый срок. Они надеются, что будет амнистия, что, может, рухнет само государство, что обрекло их на казнь, они научились жить в тюрьме, они в ней нашли способ получать удовольствие, они привыкли и уже не видят стен, не видят коридора, в конце которого им в затылок будет пущена пуля. Но значит ли это, что их не нужно спасать даже против их воли? Просто людям нужно объяснить, что побег не так уж невозможен, а приговор, вынесенный им, несправедлив. Такое вот бессмертие души, Андрей Михайлович».
В ответ я спросил: «Новости смотрел? Смотрел сюжет про Лейбу? Мне кажется, ты всё-таки в нем ошибся». Отто ответил: «Видел. У меня такое ощущение, что вы чересчур большое значение придаёте всему, что видите, и никакого тому, что вроде бы понимаете».
После возвращения в Москву я почти не выходил из дома. Несколько раз перечитал первую часть этого текста и поймал себя на мысли, что испытываю тот же страх, что наш автор. Поначалу мне казалось, что парень чересчур впечатлительный, но теперь я больше стал понимать и его, и природу его страха. Похоже на то, когда участвуешь в чём-то, что не можешь контролировать, но будешь нести ответственность, будто сам всё придумал и осуществил. Как если бы компания моих друзей грабила банк, а я стоял на шухере, и первым прибывшая вовремя полиция забрала именно меня. А я, может, и не знал, что они там банк грабят. Я, может, думал, что они бедных собачек из приюта-живодерни освобождают? Ещё меня удивляло, с какой лёгкостью я взялся продолжать эту книгу. Меня даже немного стала мучить совесть, будто я украл чужую идею, хотя, если подумать, ничего я не воровал, я – сам участник событий, но нужно ли мне становиться не просто персонажем на страницах этой книги, а тем, кто решает, как она должна закончиться и что в ней должно быть написано? Может, я должен помочь нашему автору? Вызволить его? Я снова захотел вернуться на страницы этой книги. Снова стать тем, кто ничего не решает и весь принадлежит автору. Так легко быть персонажем, о котором пишут историю, героем, чья жизнь – всего лишь одна из линий сюжета. Здесь как бы и ответственности никакой нет. Разве в таком случае я управляю своей жизнью? О нет, стало быть, во всем виноват останется автор. Всё как в жизни. Мы же с вами автора нашей с вами человеческой жизни так же заключили в тюрьму из букв и слов; наш автор томится в мифах и легендах, в толстых книгах, в куполах церквей и блеске минаретов, в золочёных статуях и деревянных идолах, а мы вместо него тут пытаемся сочинять роман о своём существовании. Или я всего лишь струсил, что не смогу написать эту книгу, и решил переложить ответственность? Жалко, что здесь, в книге, нельзя дать возможность комментировать, как в каком-нибудь Инстаграме.
