— А много нас, Анфиногеновых-то. Одних только внуков у меня — двадцать два богатыря, да правнуков семнадцать. Какой палец ни режь, все больно, а Колю особенно любил я. Еще учился когда, все сараюшки нам перекрыл, все подворье одел, а скотина немалая у нас, каждой свой угол подавай. Прощался когда, обнял нас со старухой: приду, дострою, что не успел.
Отец Яков Лазаревич:
— В письмах мало что писал: мать жалел очень. «У меня все нормально. Жив, здоров. Больше пишите о новостях в деревне. Как мы ждем здесь писем…» Вот и все. И приветы всей родне. А мне последнее письмо было: «Папа, у меня одна сейчас цель: выполнить долг и вернуться. Знайте все, Родину и вас не подведу». Вот так мы с ним по-мужски в последний раз поговорили…
Мать Валентина Александровна:
— Сон мне был, ой, какой сон. Говорят, сердце матери вещает. Сама теперь знаю. Может, когда он кровь свою пролил, моя-то мне в сердце и кинулась. Дерево у нас в палисаде стояло, старое уже, дуплистое, и вот мнится, что враз с него листва облетела, а только на вершине одно яблочко висит — качается. А не достать. А уж так оно мне мило, уж так надо мне его… Тянусь к нему, аж жилы рвутся, а оно все выше, да выше ветки поднимает, да вдруг как зашаталось, будто небо опрокинулось. Закричала я, проснулась: как сковало всю, а в сердце стучит: Коля, Колюшка! Тогда волос-то запепелило, а теперь уж что — седехонька стала.
В школе.
В кабинете литературы, в том классе, где классным руководителем Нина Ильинична Григорьева, на третьей парте от двери маленький самодельный вымпелок: «Здесь сидел Герой Советского Союза Николай Анфиногенов». Сюда водит Нина Ильинична теперь многих, рассказывает им о Коле:
— Вот, не думаем, что среди нас живут люди будущего, которые и смерть свою переживут, перемогут. А есть такие. Только вот смерти не надо. Войны не надо. Сыновьям жить, нам — учить их детей. Такая вот диалектика.
Какой был? Скромный, смешливый: все шутил. Высокий, я на него снизу вверх заглядываю: «Коль, плафоны бы в классе обтереть надо!» Смотришь, он уже и ветошь раздобыл. Так и был у нас нештатным завхозом. В производственной бригаде он и скотник, и пастух, и механизатор. В школе вел политзанятия, комсомольскую учебу. Заставлять его что-либо делать, просить два раза не надо было. А если похвалят, застесняется, стушуется: «Да что… Да зачем…» Покраснеет, замолчит. Бывало, начнем фотографироваться, его всем классом ищем, станет сбоку, ноги подогнет да еще полуотвернется.
Погиб… По сей день не верится. Ни мне, ни ребятам-одноклассникам. Возвращаются ребята со службы. Взрослые совсем. Мужчины. И девочки, смотрите, красивые какие. Вот уж сколько семей у нас новых народилось! И все в свой день счастья Коле нашему цветы несут, радость свою не расплесканную. У него силы черпаем, с ним счастьем делимся — значит, с нами он, мой ученик, наш Коля.
Классный руководитель бывшей 108-й группы СГПТУ-30 Кургана, где учился Николай Анфиногенов, Тамара Ивановна Анисимова, выступая на уроках мужества, говорит о своем ученике с материнской любовью и нежностью:
— Наш могучий Добрынюшка — вот как его звали. За доброту, за силу, за то, что все умел делать. Трактор знал досконально, водил машину, инструментами владел играючи, да они в его больших ладонях и казались игрушечными. Был за это он у нас помощником мастера группы. Каждый год из родного колхоза привозил благодарности за работу. Перед тем, как идти в армию, заработал больше пятисот рублей. Да и в наших конкурсах по профессии не раз занимал призовые места. Однажды, помню, заболел Коля. Подходит мастер: «Анфиногенов где?» Потом физорг: «Николу не видели — ему выступать»… Потом еще и еще кому-то понадобился он. Это неправда, что нет незаменимых: есть они, к счастью, и всем нужны. По традиции группы оставляют в училище памятные сувениры: вот в этих тренажерах многое Колиными руками смонтировано. Говорил он медленно и немного, но точно, обдуманно. Его мнение было законом для многих, если не для всех.
И еще хочу добавить: красивый был — высокий, смуглый, темноволосый, глаза распахнутые, взгляд прямой. А вот, видно, никто этого ему не успел сказать, так, чтобы он поверил. И вел он себя как-то по-взрослому, будто долг за собой числил и торопился его отдать сторицей… Но всегда отдавал больше, чем брал.
Жизнь человеческая — не кольцо судьбы, а скорее парабола, где высшая точка определяется не временем, а кратким моментом духовного взлета, который венчает жизнь подвигом. Это слова военного человека. Они о нашем Коле. Почтим его светлую память минутой молчания.
И встает весь зал. И тишина такая, что, кажется, слышно, как бьется чье-то сердце рядом. В такие вот минуты хорошо чувствовать себя частицей силы огромной и доброй, частицей Родины. Ведь если будет надо, все мы шагнем вперед, и метроном истории запишет удары наших сердец в одно большое сердце народа.
