Если бы машины могли говорить, то люди бы услышали, наверное, много жалоб и критики в свой адрес. И слава Богу, что этого им не дано. По визгу возвращающейся машины было понятно, что Одвард уже задушил руль и теперь, как бешенный слон, топчет то газ, то тормоз.
Надо подождать еще немного, чтобы человек остыл от неудавшейся погони и уснул, и тогда я потихоньку зайду, заберу свои вещии, документы, и куда-нибудь «убегу, улечу, испарюсь…». Единоборство с холодом достигло своего аппогея – в теле не осталось ни капельки тепла. Ладно, как это не прискорбно, но пора возвращаться. Последние десять метров я шла особенно осторожно и почти равнодушно. Адреналин рассосался, тело одервенело, а голова устало позванивала своей пустотой. Я замерла у входной двери, прислушиваясь к тишине и пытаясь на слух определить ситуацию в доме. Гробовая тишина. Ни звука. Интересно, а дверь на замке? Я осторожно нажала на ручку, – дверь легко поддалась и открылась. Тихонько, словно вор, я прошла в гостинную, стараясь как можно дальше держаться от двери в спальню, в которой по моим расчетам должен был спать муж. И тут, в скупых предрассветных сумерках, я увидела до боли знакомую, необъятную…черную… спину. Сомнений не было – это был мой муж собственной персоной. Он сидел за компом и, скорее всего, просматривал новинки порносайтов. Резко развернувшись ко мне, Одвард припечатал меня взглядом к полу с такой силой, что я остолбенела и не могла даже пошевелиться. Суровым голосом Ангела Смерти он спросил, где я была.
Наверное, именно так Отелло спрашивал Дездемону «молилась ли, ты на ночь, Дездемона?», заранее приговорив ее к смерти. У нее, конечно, тоже был муж, и тоже иностранец, но общались они, все-таки, на одном языке. И, что в итоге?
Я не могла объяснить на норвежском, где я была… А где, по его мнению, я могла загорать в декабре с полчетвертого утра? Столбняк, случившийся со мной от неожиданности, улетучился и я пошла искать дорожную сумку, чтобы складывать в нее вещи. А Одвард продолжал свою каннонаду. Его особенно бесило мое безразличие и невозмутимость. А чего мне заморачиваться, если я все-равно ничего не понимаю из того, что он тут кричит. Видно, Одвард смекнул, что это, действительно как-то глупо с его стороны расспыляться в одиночку, да еще с нулевым эффектом, потому что в какой-то момент своего нескончаемого ора он, вдруг, перешел на членораздельную внятную речь, пусть и с ядовитой интонацией. «И тут Остапа понесло…». Повернувшись ко мне всей мощью своего тела, угрожающе наклонившись вперед, как для броска тем же телом, с опухшим лицом и воспаленными глазами, горящими жгучей ненавистью, Одвард медленно надвигался на меня, испепеляя взглядом и выплевывая обвинения мне в лицо: лесбиянка! эгоистка! проститутка! ненавижу его родственников и родителей! мечтаю о его смерти! смотрю только русский тв-канал!. По моему выражению лица дорогой муж понял, что цель, в основном, достигнута и снова перешел на диалект, продолжая громыхать всевозможными ругательствами в адрес моей страны и меня лично.
Ну, что ж, я готова – готова принять брошенный мне вызов.
Откуда ему было знать, что в далеком пионерском детстве моим кумиром была Зоя Космодемьянская, которая гордо стояла на эшафоте перед фашистами и достойно приняла смерть за свои убеждения.
Конечно, меня больно ранили его слова, в которых не было и крупицы правды. Но почему он так легко может оскорблять меня, безбожно сочиняя такие небылицы? Я с удивлением смотрела ему в глаза, поражаясь такой разительной перемене, произошедшей в этом человеке: на моих глазах добродушный великан превратился в разъяренного монстра, причем, без всякого волшебства. В общем-то, конечно, все логично: право на отдых и ночной сон в нашей семье имеет только Одвард, это он – мой спаситель и благодетель, а я – тварь неблагодарная, зажралась, и «качаю» тут свои права. Я не отрываясь смотрела в злые глаза мужа, в его, наполовину беззубый, рот и ждала, ждала, когда же иссякнет этот словесный понос. Увы, но я не могла оставаться так долго еще и бессловесной тварью.
