– Слушаю, – сказал Стремянной в трубку.
Он услышал знакомый тенорок председателя городского Совета:
– Товарищ Воронцов?
– Нет, не Воронцов, а Стремянной... Слушаю вас, Сергей Филиппович!
– Что это, телефонист ошибся? Я же не к тебе звонил.
– Нет, нет, правильно. Воронцов вышел, а я его, так сказать, заменяю.
– Ну хорошо... К тебе я хотел звонить попозже. – Голос Морозова звучал как-то особенно веско. – Поздравляю тебя, товарищ Стремянной!
– С чем, Сергей Филиппович?
– Картины найдены!.. Все десять штук!.. Я, правда, их еще не видел, но за ними пошли...
– Кто же их нашел? – спросил Стремянной.
– Фотограф Якушкин! Я его к Воронцову послал за наградой.
– Почему к Воронцову? Разве он у нас наградами ведает?
Морозов усмехнулся.
– Не знаю! Так Воронцов распорядился. Это уж ты его спроси!.. Ну прощай! Будь здрав!
Стремянной положил трубку. В комнату уже входил Воронцов, раскрасневшийся от быстрой ходьбы. Он обернулся на пороге и кому-то приказал:
– Якушкина – сразу ко мне!
– Ты что это, товарищ Воронцов, начальником наградного отдела стал? – улыбнувшись, спросил Стремянной.
– А что, Морозов звонил?
– Звонил.
Воронцов снял шинель и сел за стол.
– Конечно, тут есть некоторая неловкость, – улыбнулся он. – Но сейчас, как ты увидишь, это уже не имеет значения.
– Я ничего не понимаю! – рассердился Стремянной. – Какое отношение к нашему делу имеет фотограф Якушкин? Прошу объяснить толком, что здесь, наконец, происходит!
– Пожалуйста.
Но тут за стеной послышались голоса, дверь раскрылась, и в комнату вошел Анищенко, а за ним Якушкин со связанными за спиной руками; двое солдат с винтовками остановились на пороге, ожидая приказаний.
– Ну, Якушкин, вот вы и пришли за наградой!.. – сказал Воронцов. – Садитесь! Давайте разговаривать.
Анищенко положил на стол фотоаппарат, треногу, пакет с вещами, отобранными у Якушкина при личном обыске, быстро развязал ему руки и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Несмотря на приглашение сесть, Якушкин продолжал стоять, растирая затекшие ладони. Во всем его облике была такая растерянность и пришибленность, что Стремянной невольно подумал – не ошибся ли Воронцов? Ничего опасного, казалось, не было в этом узкоплечем, старом человеке.
– Что же это такое, товарищ Воронцов? – жалобно спросил Якушкин. – Хватают! И все это за то, что я преданно разыскивал картины? И разыскал их... Не так ли? И не я ли помог разоблачению предателей? – Он повернулся к Стремянному. – А вот вы, товарищ начальник, вы же видели, как я бургомистра опознал? Так за что?.. За что?..
Якушкин закрыл лицо руками и так стоял несколько секунд, словно стремясь справиться с охватившим его отчаянием.
– Садитесь!.. Садитесь, Якушкин!.. – сказал Воронцов. – Сейчас мы разберемся, допущена ошибка или нет...
Якушкин покорно подсел к столу, положив руки на колени и всем своим видом показывая, что готов помочь разобраться в этом горестном недоразумении.
– Вот что, Якушкин, от вас зависит очень многое... Во-первых, ваша собственная судьба. Поэтому отвечайте на вопросы правдиво, – сказал Воронцов, придвигая к себе поближе пакет с отобранными у арестованного вещами. – Где вас обыскивали?
– В комнате при выходе.
– Вы все отдали?
– Все.
– Ну, посмотрим, что у вас...
Майор развернул газету, и Стремянной увидел смятый носовой платок, связку ключей, очевидно от дома, где жил Якушкин, сломанный перочинный нож, монеты, несколько десятирублевых кредиток. Тут же были какие-то сильно истрепанные удостоверения, паспорт... В общем, как будто ничего интересного. Воронцов развернул платок, осмотрел его, отложил в сторону, затем пересчитал монеты, одну из них он задержал в руках, поболтал в воздухе связкой ключей – не выпадет ли что-нибудь из горловинок, мельком взглянул на удостоверения и паспорт.
Якушкин спокойно наблюдал за тем, как Воронцов перебирает немудреное содержимое его карманов.
– И не стыдно вашим людям так старого человека обижать! – сказал он, когда осмотр закончился и, по всей видимости, не дал Воронцову ничего существенного. – Ну зачем вам все это? Неужели уж я не могу иметь в кармане носовой платок и ключи от квартиры?
– Конечно, можете, – согласился Воронцов.
– Так верните мне все это!
– Подождите, подождите, не сейчас... – Воронцов отодвинул вещи на край стола. – Скажите, Якушкин, – неожиданно спросил он, – где вы жили до войны?
Якушкин несколько растерялся:
– Я?.. До сорокового года я жил в Западной Белоруссии, в городе Лида.
– Так... А потом? Как вы оказались в этом городе?
Якушкин подался вперед и горячо заговорил:
– Видите ли, при Пилсудском я очень нуждался. Много лет голодал. Когда стало возможно вернуться в Россию, я, одинокий старый человек, решил поехать в один из маленьких степных городков, где много вишен, приволье, покой, и дожить здесь свои последние дни...
– Хорошо, – сказал Воронцов. – Складно у вас получилось, даже как-то поэтично... – Он оперся локтями о стол и подался грудью вперед. – А вот скажите, Якушкин, как к вам попали картины? Где вы их нашли?
Якушкин удивленно пожал плечами:
