– Все искали, и я искал... Только, очевидно, я искал более удачливо, чем другие... А нашел я их в подвале гестапо – под нарами... Меня туда ребята из детского дома затащили показать стену с надписями погибших. Вот я случайно и обнаружил...
Воронцов взглянул на Стремянного и усмехнулся краешком губ, как бы призывая внимательно следить за ходом допроса. Стремянной все это время внимательно наблюдал за Якушкиным и заметил, что за его внешним спокойствием кроется настороженность.
– Значит, все искали, и вы искали, – сказал Воронцов. – Хорошо. – Он вдруг встал и, обойдя вокруг стола, сел напротив Якушкина. – А если я вам скажу, что картины вы взяли не в подвале гестапо, а в элеваторе?.. В тот самый вечер, когда там были ребята из детского дома, вы тоже побывали в этом подвале и забрали картины, которые из машины перетащил туда Курт Мейер. Это было самое ценное из того, что он, раненный, мог унести с собой. Что бы вы на это ответили?
Якушкин пожал плечами:
– Это уж вы совсем зря! Ни в каком элеваторе я не был... Правда, я встретил на дороге ребят, они мне рассказали о своем походе, но я не был... И зачем мне туда идти?..
– Мы не дети, – строго сказал Воронцов. – В ту же ночь вы перенесли картины в одно укромное место, а затем решили их найти... Сделать подарок советской власти!.. И могу вам сказать точно: до последнего дня их не было в подвале гестапо...
– Ну, а где они были раньше, мне неизвестно, – сказал Якушкин. – Где я их нашел, там и нашел.
Воронцов опять подался вперед:
– Хорошо. А зачем вы, Якушкин, соскребли под нарами имя предателя? Помните, там написано «Опасайтесь»... Это слово вы оставили, а вот имя стерли...
– Я ничего не стирал... Ничего не знаю... Какая надпись?.. Какое имя?..
Воронцов придвинул к себе газету с вещами и вытащил из нее нож со сломанным лезвием.
– Где вы сломали этот нож, Якушкин?
– Уже не помню. – Фотограф наморщил лоб. – Как-то однажды неудачно открывал консервную банку...
Воронцов встал, вернулся на свое место, вытащил из ящика стола маленький сверточек и развернул его. Якушкин, вытянув шею, следил за тем, что делает майор, заглядывая в развернутый пакетик, но, должно быть, ничего не видел. Стремянной встал и подошел поближе. На бумаге лежал крохотный кусочек железа.
– Смотрите сюда, Якушкин! – Воронцов приложил сломанное лезвие к кусочку металла: сразу стало ясно, что это кончик лезвия. – Вы очень торопились и сломали нож. И вот вам недостающая часть... Она была найдена под нарами. Что вы на это скажете?
Якушкин нервно потер ладонями колени.
– Ничего не скажу, – резко бросил он и вдруг глубоко закашлялся. – Дайте... дайте мой платок.
– Возьмите. – Воронцов вынул из кармана свой и протянул Якушкину. – Он совершенно чистый, только что из чемодана.
Но Якушкин уже перестал кашлять и с замкнутым лицом, исподлобья наблюдал за Воронцовым.
– Товарищ Стремянной, подойдите-ка поближе, – сказал Воронцов, снова разглядывавший в это время вещи фотографа. – Вот интересное открытие... Смотрите.
Воронцов разостлал перед собой старый платок Якушкина и кончиком лезвия безопасной бритвы, которое он хранил между листками своей записной книжки, осторожно отрезал один из уголков платка... Тотчас же из широкого рубчика на стол выпала маленькая черная пилюля.
– Яд, – сказал Воронцов. – Стоит раздавить сквозь платок зубами пилюлю – мгновенная смерть! – Он закатал пилюлю в кусочек бумаги и спрятал в спичечную коробку. – Ну, Якушкин, теперь вы будете говорить?
Не поворачивая головы, Якушкин краем глаза посмотрел на Воронцова. Он как-то сгорбился и, казалось, еще больше постарел, голова глубоко ушла в плечи.
– Говорите же. Я слушаю, – спокойно сказал Воронцов.
– Да, действительно, я был связан с гестапо, – глухо проговорил Якушкин. – Но только как фотограф... Они не давали мне покоя... Когда я отказывался снимать расстрелы советских людей, они грозили мне смертью... Из-за этого в городе некоторые стали считать меня предателем! Я мучительно переживал это, но не мог вырваться из-под власти гестапо... Но вот пришли вы, и я решил, что этот кошмар окончен навсегда. Поэтому так активно стал вам помогать... Да, я старался завоевать доверие, мне казалось, что, разоблачая врагов, я хоть в малой степени этого добьюсь... Да, я стер имя предателя под нарами... Это было мое имя...
– Это все, что вы имеете сказать? – спросил Воронцов.
– Все, – ответил Якушкин.
– Все до конца? – переспросил Воронцов, акцентируя на последнем слове.
– Все до конца. Да, вот что касается яда... Мне его подарил Курт Мейер из жалости, на случай, если партизаны схватят меня как предателя и я не смогу доказать свою невиновность.
– И пять минут назад вам показалось, что вы этого не сможете сделать?
Якушкин испуганно поднял руку?
– Нет, нет, что вы!
– Однако вы просили у меня платок... Ну хорошо, хорошо, – словно поверив ему, сказал Воронцов. – Объяснения, которые вы мне дали, логичны...
Якушкин с облегчением откинулся на спинку стула. Тыльной стороной ладони он отер со лба пот.
Стремянной с любопытством смотрел на этого человека.
