Старик прошел мимо Льва Ильича, остановившегося у лужи помыть ботинки и пошлепал дальше, чавкая спадающими с ног галошами. Остальные ушли далеко вперед. Льву Ильичу мучительно не хотелось их догонять, ехать снова вместе, да еще Ира просила зайти к ним. Но ведь обидятся, да и нехорошо, не простившись...
Он догнал старика, продолжавшего что-то бормотать себе под нос.
- Послушайте, - сказал Лев Ильич, - у вас здесь выпить можно? Холодно, боюсь, заболею.
- Где ж еще выпить? - поднял на него глаза старик. - Но вам, наверно, лучше вон с ними, - он ткнул пальцем назад, где весело перекликаясь, звенели лопатами могильщики. - Вы совсем гой, зачем вам пить с таким, как я?
Лев Ильич достал пять рублей и протянул старику.
- Я вас тут где-нибудь подожду.
- Ну если молодой человек не брезгует старым евреем... - Он схватил деньги и тут же исчез в боковой аллейке.
Лев Ильич прошел еще немного вперед, тоже свернул и прислонившись к ограде вытащил сигареты. "Анна Арсеньевна Гамбург, - прочел он. И пониже, Урожденная Голенищева-Кутузова". Он поднял голову - в сером камне было высечено изображение: в полный рост стояла немолодая, круглолицая женщина в вечернем платье, а перед ней на одном колене мужчина с кривым носом приник к ее руке. "А, и он тут..." - понял Лев Ильич, когда прочел еще ниже: "Петр Юдович Гамбург". "Кто же раньше - Анна Арсеньевна или Петр Юдович? - нелепо думал Лев Ильич. - Вот они - Ромео и Джульетта с нашего еврейского кладбища..." Он повернул голову - этот памятник был поменьше, скромнее: шестиконечная звезда в левом углу, а под ней надпись: "Всю жизнь мы берегли тебя, но неумолимая смерть тебя вырвала. Человеку большой души и редкого обаяния. Мордухай Ягудаевич Глизер"...
Памятники стояли тесно, один к другому - лес памятников, черные ограды сливались с черными сейчас, мокрыми деревьями, и показалось вдруг Льву Ильичу, что какой-то огненный смерч пронесся здесь, выжег все вокруг и только черные несуразные пни свидетели того пожарища...
- Не слышите, молодой человек? а я вас издалека кричу... - старик с любопытством поглядывал на него из-под своей ермолки. Они свернули еще на какую-то дорожку, еще куда-то и вышли с тыльной стороны к зданию кладбищенской конторы, как понял Лев Ильич. К ней примыкали сараи, склады, мастерские, что ли, здесь грязь была особенно жирной, валялись огромные камни - будущие памятники, чуть дальше стучали молотки, были слышны голоса...
- Сюда, сюда давайте, - старик толкнул неприметную черную дверь сарайчика и исчез там. Лев Ильич шагнул следом.
Это было тесное помещение, заваленное железным хламом, ржавыми прутьями от оград, проволокой, трубами... Тусклое оконце едва освещало стол на двух ногах, прибитый одной стороной прямо к стене. Старик рукавом пальто вытер стол и выставил бутылку водки, коробку консервов, сверток в промасляной бумаге и полбуханки черного хлеба. Все это он доставал с видом фокусника из неприметного внутреннего кармана своего долгополого пальто.
- Прошу, молодой человек! Сесть только не на что... Эге! найдем и сесть... - он выкатил из угла загремевшую пустую бочку и крякнувший от удара ящик в ржавых железных полосах.
- Как вам мой ресторан?
- Мне хорошо, - сказал Лев Ильич. Главное, он был рад тому, что тут его не найдут родственники, уж наверно забравшиеся в дожидавшийся их автобус.
- Стакан один, извиняйте... - старик вытащил из того же кармана, запустив туда руку по локоть, мутный стакан и обтер грязным носовым платком. Потом достал из-под стола топор, ловко вскрыл коробку с кильками и разрубил хлеб на несколько кусков.
В бумаге оказалась колбаса, нарезанная толстыми ломтями. Он сковырнул ногтем алюминиевую крышечку с бутылки.
- А как вас называть, если, конечно, не секрет?
- Лева, - сказал Лев Ильич. - А вас?
- Ну а меня в таком случае Соломон.
- Так неудобно, а по отчеству? Вы постарше будете.
- Думаете, это имеет значение? Когда нас положат в ту воду - кто постарше я имею в виду? Нет. Здесь становишься философ. Меня зовут Соломон Менделевич, если вас это интересует.
- Ну а меня Лев Ильич.
