- Чего извиняться - все верно, попробуй-ка прямо! Да я никогда не против, сразу заворачиваю... - Они уже летели дальше. - Вот, слушай мою историю, раз мы с тобой не случайно встретились. Ну там любовь, то да се, дело обычное, хоть оно и не такое, как всегда было. Но все равно - баба и есть баба. Любила меня и все прощала. Да всего-то было месяцев семь или восемь, что ли. Такая тоненькая, чистая, а все прощала. Я раз домой к ней завалился - пьяный с дружком. А там интеллигенты, чинно-благородно, я с порога и начал выламываться. Вижу, они недовольны - первый раз, трали-вали и в таком, мол, виде. Ах, так, в лаптях не любим! Ну дальше-больше. Грязного, мол, Ивана стесняемся - много чего наговорил. Дверь раскрыла, побледнела - иди, мол, отсюда. Ну все, бабу, что ль, не найду, но обидно - никогда еще меня не выгоняли, хоть и верно - по делам вору и мука! Ладно, загулял после этого. А раз, через неделю, ночью, вот здесь в Черемушках наш парк, выезжаю из ворот, а посреди дороги кто-то стоит, фарами осветил - ни с места. Перед самой затормозил, вот, думаю, шалава, сейчас я ее обучу, выскакиваю - она, Лиля моя стоит, смеется. Такая была баба... А я, веришь, разговоров у нас много, ребята кой-куда съездили, а еще больше наболтали - надоело мне все, молодой, силенки есть, чего мне тут, хоть свет повидаю, а за баранкой и там можно, такое как у нас дерьмо, у них на свалке валяется, как бы это только организовать, соображаю. А там - билет в зубы и - до свидания, комсомол! Не до нее, одним словом. Она все думала, я шучу, а потом глаза вытаращила: ты что, говорит, в своем уме, как можно! И - понесла, не понять: Пушкин, березы, Волга-река... Какой дом, вот она улица...
- Ну и что? - спросил Лев Ильич, они уже подъезжали.
- А то, - парень мягко остановился, выключил счетчик, вытащил сигарету и повернулся всем сильным телом к Льву Ильичу. - Она мне и не сказала, что беременна, только вижу, уж очень расстраивается, ну надо ведь и себя показать, а потом не до того, у меня одна только мысль - ноги отсюда унести. Надоело. Знаешь, как все это надоело? Я по городу наездился, нагляделся, людей навидался - с души воротит. Сначала она все больше меня агитировала, а когда поняла, что Пушкин не проходит - про то, как жить да учиться, да по России гулять... Ну это все ладно. А раз все-таки поняла, знаешь, умная-умная, а что всем видно - не замечает. Дошло раз, что она мне не нужна, что я уехать хочу и все тут. Хоть и это уж неправда, но так я тогда выказывал, да и сам ничего не понимал - это я после раскусил, кого встретил. Поняла, потухла, на глазах сгорела. Ну а после ее подружка прибежала в парк - моего адреса не знали. Она не в больнице, у кого-то на дому - да что, может один случай из тыщи, чтоб теперь от аборта помереть. Ты ж сам говоришь, что случая и нет - так, стало быть, надо?
Лев Ильич не ответил.
- У нее руки были, - сказал шофер, - легкие, пальцы длинные, а ногти обкусанные, как у девчонки. Я-то мужик, а она - девчонка. Такие бывают - в двадцать пять начинают жить... Да. Вот, гляди, - он полез в задний карман, вытащил паспорт, а в нем фотография.
Стояла девчушка возле куста в крупных цветах - шиповник, что ли? - в длинном платье до пят, мода такая последняя "спираль", светлые волосы распущены, глаза широко расставлены, темные, видно, а лицо тонкое, чистое, ясное такое... Лев Ильич все не мог отдать фотографию.
- Такая, брат, карусель, - сказал шофер и забрал фотографию, сунул не глядя в паспорт, - Ну, бывай, может, встретимся, коль не уедешь. Или намылился...
- Нет. Меня здесь закопают.
- Понравилась, значит, хороша глина! Ну, давай, тогда встретимся...
- Передумал? - спросил Лев Ильич, открыв уже дверцу.
- Да зарока, как ты, не давал, а кто на ту могилку станет ездить, хоть и раз в год?..
Дверь, как и утром, стояла не запертая, возле лифта на площадке прогуливался ЖЭК и паренек - Ирин муж, уже без шляпы, в костюмчике, с галстуком на темной рубашке. Курили. Они, вроде, обрадовались Льву Ильичу: "А мы все смотрим, смотрим..." "Так получилось..." Лев Ильич разделся, топтался в коридоре.
- А, Левушка! А говорили, ты уехал? - тетя Рая с тарелкой шла из кухни в комнату. - Хорошо, что пришел, а то когда теперь увидимся.
Он заглянул в комнату - в ту, где стоял гроб. Теперь посреди был стол под белой скатертью, уставленный закусками, бутылками. Ира на него строго посмотрела - ничего не сказала, а дама в пенсне демонстративно отвернулась.
Лев Ильич взял щетку, кое-как очистил брюки, вытер ботинки тряпкой, помылся. Позвали к столу. Да не много было народу - все те же. Какая-то женщина со знакомым лицом - нянька, что ли, их старая? - все хлопотала, накрывала на стол.
- Нянюшка, - сказала тетя Рая, - видите, какой Лева стал большой, солидный.
- Да уж я гляжу - ровно бы он, а меня не узнает - может, кто другой, похожий?..
Рита посадила его рядом с собой. Она была к нему помягче других.
