— Стоит, Зоенька, — с самым серьёзным видом заверила очаровательная тётя. — Поверь моему опыту — ревновать стоит всегда хотя бы потому, что в девяносто девяти случаях из ста твоя ревность будет имееть под собой все основания. Не всегда., правда, стоит свою ревность показывать… Впрочем, для обмена опытом, я думаю, у нас ещё будет более подходящее время. А пока, дети мои, советую вам исчезнуть, потому как, неровен час, эти подонки вернутся и вернутся не одни.
— Я тебя тут одну не брошу, — решительно заявила Зоя.
— А с чего ты взяла, что я собираюсь здесь оставаться? — удивилась тётя. — Нет, раз уж в моём кафе начали происходить подобные вещи, то самое время пришло навестить одного моего старого знакомого. Что я сейчас же и сделаю, как только вас провожу. Кстати, по улицам вам сегодня шляться я не советую. Да и завтра, пожалуй, тоже, — добавила она подумав. — Лучше всего идите-ка вы домой и займитесь каким-нибудь приятным делом. Например, поцелуями… ну и всем прочим. Я вернусь поздно или, что всего вероятнее, совсем сегодня не вернусь. Егор, вы где остановились во Львове? У друзей?
— У меня здесь мама живёт, — скромно ответил Егор, несколько смущённый тётиной откровенностью.
— Что вы говорите… А как её… ох, нет! Потом, всё потом! — и она буквально вытолкнула Егора и Зою из кафе на улицу.
Зоина тётка жила в совершенно шикарной трёхкомнатной квартире на улице имени польского художника Матейка, в двадцати пяти минутах медленной ходьбы от площади Рынок, совсем рядом с которой и располагалось кафе на улице Армянская.
Но добрались они до этой квартиры минут за пятнадцать, потому что не шли, как положено ходить во Львове — спокойно и не торопясь, а чуть ли не бежали, взявшись за руки.
И всю великолепную прелесть этой самой квартиры Егор оценил много позже, потому что целоваться и раздеваться они начали сразу же, как только переступили порог и захлопнули дверь.
В широкую двуспальную кровать они упали уже практически голыми, а их долгий путь от входных дверей до кровати был усеян джинсами, платьем, рубашкой, кроссовками, туфлями и… другими деталями туалета. Егор ещё успел подумать, что этот путь чем-то похож на старую Смоленскую дорогу, по которой Кутузов гнал Наполеона Бонапарта до самой границы… и это было последнее, о чём он подумал, — последующие два часа никаких мыслей просто не было. А была только страсть. Сумасшедшая, нежная, кажущаяся бесконечной и безначальной, как Вселенная, которую — вполне возможно — сотворил Бог в могучем порыве такой же (или почти такой же) страсти.
Потом они сделали маленький перерыв, чтобы залезть под душ, наскоро перекусить и выпить по бокалу хорошего сухого вина, которое нашлось в объёмистом тётином холодильнике, и снова занялись друг другом.
Уже под вечер Егор, натянув джинсы, вышел на маленький балкон (квартира Зоиной тёти располагалась на третьем этаже старинного дома) покурить и, ощущая себя абсолютно и полностью счастливым человеком, залюбовался маленьким, но очень уютным парком, раскинувшимся прямо перед ним, крестами и шпилями колоколен, церквей и соборов и красноватыми крутыми скатами древних крыш центральной, самой старой части города и горой Высокий Замок, — с которой, собственно, и начинался когда-то славный город Львов — ярко освещённой в этот час чистым тёплым светом заходящего солнца.
На балкон к нему в шёлковом халате вышла Зоя, потёрлась щекой о его плечо и сладко зевнула, аккуратно прикрыв рот ладошкой. Егор бережно обнял девушку левой рукой, подумал о том, что лучшей минуты у него в жизни, пожалуй, не было и тут же отчего-то вспомнил об Анюте.
Интересно, как она там? И где, собственно, это самое «там» находится? И что с ней? Почему не выходит на связь? Может, пока ему тут хорошо, ей, наоборот, очень плохо? Правда, она предупредила, что несколько дней её вроде как не будет…
Зоя каким-то, только женщинам и поэтам ведомым образом, почувствовала перемену в его мыслях и настроении.
— Очень мило! — заметила она, насмешливо покосившись на Егора. — Стоит, видите ли, на балконе, курит, обнимает симпатичную девушку, с которой только что познал все радости секса, любуется самым красивым городом на земле…, а сам при этом думает о другой женщине! Нет, воистину вы, мужики, неисправимы!
Егор поперхнулся сигаретным дымом и закашлялся.
— Помилуй, Зоенька, — проскрипел он сквозь спазм сдавленным разбойничьим голосом. — У меня нет женщины, кроме тебя…
— А я и не говорю, что есть, — пожала великолепными плечами Зоя. — Думать о женщине и иметь женщину… согласись, что это хоть и похожие вещи, но всё же разные.
— Да не думал я ни о какой женщине!
— А о ком же тогда?
— Я думал… я думал о своей машине, — неохотно признался Егор.
— Вот видишь! — торжествующе сказала Зоя. — Я была права! — и с гордым видом удалилась в комнату.
