– Однако из-за этой истории я отдалился от них. Нисколько не сомневаюсь, что, стоит мне только намекнуть, они обязательно помогут, но я не собираюсь этого делать. Вопрос закрыт. Иван днюет и ночует в магазине, он преемник отца, один только его вид раздражает меня, меня вообще все раздражает: попустительство матери, их отношения с Катей, бесконечные недомолвки. Но у них все в порядке, они отлично справились и пошли дальше – без потрясений, разводов, ссор. Они со всем разобрались, и кто я такой, чтобы вмешиваться? Кроме того, семья, настоящая семья – не та, в которой ты родился, а та, которую ты выбрал, и моя семья – это ты.
Его признание все перевернуло. Паоло, к ее удивлению, не просто все осознавал, но еще и думал как она, и эти двое, от которых он отдалился, не были для него примером, наоборот, он стремился держаться подальше от таких, как они. Принуждать его к откровенности стало бессмысленно, к тому же Виола неожиданно для себя обнаружила, что они с Паоло во многом схожи: он сирота при живых родителях и совершенно одинок, и этого мужчину, отца ее ребенка, нужно любить и защищать. Его признание стало для Виолы одним из возвышенных моментов их непостижимой любви, одним из тех странных моментов, когда другой человек обретает для тебя абсолютную ценность, и когда Виола смотрела на него, у нее возникало ощущение, будто она видит саму себя или, по крайней мере, часть себя. Как будто Паоло превратился в ее близкого родственника. Он получил рану, которую она отчаянно искала, но не могла найти. Оказалось, эта рана тут, у самого сердца. До этого признания он казался ей самодостаточным, немного поверхностным, отстраненным, несокрушимым. Но он поведал ей историю об укрощении боли, о желании меняться, о стойкости. О том, к чему Виола стремилась всю жизнь.
Трейлер, припаркованный на площади Анкары, отличался от остальных: это был матово-серый мини-фургон новейшей модели. Он стоял на просторной площадке, и тот, кто не знал, кому он принадлежит, ни за что не догадался бы, что это цыганский дом на колесах.
Виола никогда не обращала внимания на модель машины, никогда не думала о том, сколько она может стоить и новая ли она. Паоло, наоборот, оценил автофургон и удивился, заметив три пластиковые лейки, стоящие на одинаковом расстоянии от трейлера, а еще старый ржавый велосипед, стойку для него и якорь, сваленные в нескольких метрах от машины. Он рассмотрел все эти предметы, попытался установить связь между ними, потом отвлекся, разглядывая окна, затянутые бумагой, пробитое и спущенное переднее колесо. Еще какое-то время они разглядывали борт трейлера, Виола тем временем силилась вспомнить, какое худи у Элиа под красной курткой, – зеленое или бордовое. Она пыталась перемотать пленку утренних сборов.
Вспоминала, как надела ему подгузник, присыпала тальком подошвы. Поцеловала его маленькие ножки. Вспоминала, какая у него нежная кожа. Едва заметный пушок на лбу. Бесформенный пупок. Ясная улыбка. Но точно такие же воспоминания у нее остались от каждого утра, от каждого дня, каждого раза, когда Паоло приходил ее сменить. Ее память была неустойчива. Она не знала, почему не может вспомнить цвет флисовой кофты, не знала, нормально ли это или недопустимо для матери. Утро состояло из множества разрозненных деталей, и Виоле представилось, что ее серое вещество покрыто дырками, как кусок грюйера. Она часто спрашивала у своего психотерапевта, осуществляет ли мозг некий химический отбор, сохраняя хорошую и полезную информацию и вычищая лишний хлам. Тот ей отвечал, что память несовершенна, она часто лжет и верна не разуму, а душе. Наша память, искажая реальность, отражает нашу внутреннюю суть. Получается, что память Виолы – не материнская.
Паоло хлопнул ладонью по лобовому стеклу трейлера:
– Есть кто живой?
Никто ему не ответил. Он поставил ногу на покрышку переднего колеса, несколько раз толкнул его, трейлер закачался, но все по-прежнему было тихо. Паоло сунул руки в карманы и развернулся, потом пнул ногой одну из леек, она упала на землю, и над асфальтом поплыл запах бензина.
– Вот дерьмо! – прошипел Паоло.
– Успокойся, – попросила Виола.
– Да-да, сейчас.
У него в кармане все так же дребезжал мобильник, ни на секунду не оставляя его в покое, совсем как тамагочи, подумал он. Паоло ненавидел эту игрушку. На этой идиотской электронной вещице, требовавшей постоянной заботы, была помешана его тогдашняя подружка. Однажды Паоло разбил тамагочи, швырнув о стену. Гнев прятался глубоко внутри его и крепко спал, укрывшись в грудной клетке, но мог разбушеваться от сущего пустяка, неожиданный и свирепый, коварный и внезапный, как тропический шторм.
– Вот и они.
– Цыгане?
– Твои родители, – вздохнула она.