Показалась Гаврилова Слобода. Низенькие домики затерялись среди высоких тополей. Над крышами синими струйками клубится дым, и эти струи словно удлиняют сизые, запорошенные снегом деревья. В центре на пригорке церковь, башенки ее причудливо вырисовываются на фоне светлого неба.
Еще совсем недавно все партизаны мечтали скорее добраться до деревни, чтобы наконец отогреться в теплых избах и по-человечески поесть. Но теперь они предельно осторожны, и мысли о завтраке и тепле отошли на задний план.
На окраине деревни бросаются в глаза отпечатанные типографским способом плакаты на заборах. Они предупреждают: «Все, кто укроет бандита (партизана), будут приговорены к смертной казни». Такие плакаты нам встречались и раньше, и они не останавливали ни партизан, ни наших добровольных помощников из жителей тех мест, по которым мы проходили. Но тут мы видим и другой плакат. Это уже обещание: «Кто своевременно проинформирует комендатуру о появлении бандитов, будет вознагражден центнером пшеницы».
У церкви скопление народа. Увидев вышедшую из ближайших ворот женщину с ведрами в руках, спрашиваю ее:
- Что у вас за праздник сегодня?
Женщина, увидев наши полицейские повязки, отшатнулась и только отрицательно покачала головой.
Я более строго:
- Говорите же, что народ у церкви делает?
- Там староста пшеницу раздает.
Я ошеломлен. В мозгу молнией мелькнул только что виденный плакат, сулящий вознаграждение центнером пшеницы. Сколько же здесь удостоилось такой награды? Неужели в селе столько предателей?
- Слушай, Захар, - громко говорю Богатырю, - расставляй полицейских, а я пойду к церкви. В старостате встретимся.
Почти бегом направляюсь к церкви. Но спохватываюсь: немецкие чиновники так не ходят. Они всегда нарочито медлительные - воплощение респектабельности и важности. В толпе меня заметили, стали оглядываться в мою сторону.
Надо действовать, пока никто не успел ничего заподозрить. Рычу во весь голос:
- Что тут происходит? Это что, грабеж? Кого грабите - великую немецкую империю?
Оглушительный окрик плюс моя шикарная шуба производят эффект. Образуется живой людской коридор, по нему я поднимаюсь на церковную паперть. Вижу, что кое-кто, побросав мешки, кидается врассыпную.
В полутемной церкви у большой насыпи пшеницы за столом сидит тучный мужчина. Встречает меня пронизывающим взглядом. Мысль работает в одном направлении: сразу же, немедленно оглушить этого человека, не дать ему опомниться. Но я замечаю, что ни мой окрик, который, безусловно, донесся до его ушей, ни мое грозное появление не производят на этого здоровяка должного впечатления. Во всяком случае, никакого испуга не видно.
- Встать, подлец! - под сводами церкви мой голос, удесятеренный резонансом, грохает как выстрел.
Лицо старосты приобретает какой-то бурый оттенок, на щеках играют желваки. Он медленно поднимается со стула.
- Господин начальник, не имею чести знать, с кем я разговариваю...
- Как вы смеете! - перебиваю его.
Староста пытается что-то сказать, а я, не найдя ничего другого, неистово повторяю:
- Да как вы смеете!..
Вынимаю маузер и более спокойно спрашиваю:
- Вы всегда так встречаете начальство? Кто вам позволил задавать вопросы, предварительно не представившись?
- Пожалуйста, - почти в тон мне отвечает он. - Извольте, доложу. Я староста Гавриловой Слободы Фещенко. Могу ли я теперь, господин, узнать, с кем имею честь?
Ей-богу, в этот миг мне показалось, что с церковных образов на меня с ухмылкой смотрят все святые и полусвятые и ждут, что же я отвечу этому прохвосту. Но я не отвечаю, а разражаюсь новым приказом:
- Немедленно займитесь размещением моего полицейского отряда особого назначения. Надеюсь, мне не нужно повторять, что мои люди должны быть устроены в самых благоприятных условиях.
- Сию минуту приступлю к исполнению, - по-военному рапортует староста. Вынимает из стола связку больших ключей и шагает впереди меня. В этом крупном звере все масштабно: и ноги, и руки, и круглое откормленное лицо.
- С каких это пор и за какие такие заслуги вы посмели раздавать зерно, завоеванное кровью немецкой нации? - уже на ходу допрашиваю его.
- Зря горячитесь, господин начальник, - льстиво произносит Фещенко. - Зря волнуетесь...
- Мы воюем за вашу свободу, - не даю ему опомниться, - а вы тут казнокрадством занимаетесь...
- Не извольте такими словами разбрасываться, господин хороший, так ненароком можно и честного человека обидеть... - с достоинством парирует Фещенко.
- Так, может быть, это была галлюцинация у меня или вы со своей честностью все же соблаговолили за какие-то заслуги этих людей немецким добром одаривать?
- Никаких заслуг у этого сброда нет. Мы имеем данные, что из Брянских лесов сюда двигается банда Сабурова. - С каждым словом староста говорит все увереннее. – Вывезти пшеницу не можем, дороги нет. Посоветовавшись с комендантом, мы решили по центнерику выдать пшеничку населению, так сказать, авансом. Надеемся, наше не пропадет, а они, пока суд да дело, запачкаются об этот центнерик...
