- Так точно, - подхватывает майор, - приказано держать в секрете.
Павел добавляет:
- Тебе ехать в Москву, а нам ведь тут оставаться. И ни до чого, щоб про твой отъезд знал сам новгород-северский комендант.
Это верно... Немецкий комендант Пальм все лето строит нам козни. Особенно зол он на нас за Ямполь...
- Когда выедем? - спрашиваю майора.
- Сейчас. До аэродрома семьдесят пять километров, а ночью должны вылететь.
Для раздумья времени не оставалось.
- А шо ты с автоматом стоишь и диски припас, як на карауле? - вдруг спрашивает Рева.
Тут только я заметил, что так и держу автомат Самошкина. Оглядываюсь. Незадачливый рыбак стоит за кустом и тоскливо смотрит на меня. Я подхожу к нему. Полагалось бы, конечно, наказать его или по крайней мере как следует отругать, но не то настроение.
- За чужим погонишься, свое потеряешь... Рыбу хозяевам отдай и быстрее!..
- Есть! - Самошкин с облегчением схватил автомат и ремень. Помчался к реке.
Вчетвером едем в Ново-Васильевск. Завтракаем на скорую руку.
- Ты только не вздумай задерживаться, - говорит Захар.
- Трошки задержаться, пожалуй, не вредно, - улыбается Павел, - но возвращайся обязательно...
Майор торопит. Оседланные кони уже ждут нас. Прощаюсь с друзьями.
- Не беспокойся, все будет як надо, - заверяет меня Рева.
- Над нашим партизанским краем красный флаг будет развеваться по-прежнему, - чуть торжественно говорит Богатырь.
- Только накажи начальнику штаба, - не может удержаться Рева, - чтобы он в горячее время не спорил со мной.
На прощание прошу товарищей не затевать больших операций, - держать все силы в кулаке. Павла прошу особо, чтобы он свои действия согласовывал со штабом.
- Та ты шо? За кого ты меня считаешь? - уже обижается Рева.
Крепко обнимаюсь со своими испытанными товарищами и уезжаю с глубокой уверенностью, что завоеванных нами позиций они врагу не сдадут.
На аэродроме первым встречает меня Петр Петрович Вершигора.
- Тебя уже давно ждут.
На крыльце небольшого домика, что стоит у края посадочной площадки, протягивает мне руку Сидор Артемьевич Ковпак.
- Дывись, явився! А мы уж решили без тебя лететь... - Ковпак прячет в усы лукавую усмешку.
В толпе собравшихся вижу Бондаренко - комиссара партизанского соединения Брянских лесов. Когда все направились к самолету, Алексей Дмитриевич берет меня под руку.
- Счастливые вы...
- А ты разве не летишь?
- Нет, - с грустью говорит он. - Летят Ковпак, ты, Емлютин, Гудзенко, Козлов, Покровский, Сенченко, Дука, Кошелев и Ромашин, - перечисляет Алексей Дмитриевич фамилии командиров...
Пилот торопит:
- Товарищи, я опаздываю! Затемно надо перелететь линию фронта.
Освободившись от дружеских объятий, вваливаемся в «дуглас»... Самолет разбегается, отрывается от земли...
- А что это нам парашютов не дали? - первым заговаривает Гудзенко.
- А если б тебе и дали, - откликается Сидор Артемьевич, - ты прыгнул бы? Вот тебе и не дали, чтобы ты вдруг не сиганул...
Самолет забирается все выше. Внизу мелькают огоньки. Машины противника движутся по дорогам с зажженными фарами. Ночь лунная, светлая...
Сердце переполнено радостью. Москва!.. Даже дух захватывает. Подумать только, глубокий тыл врага - и вдруг Москва, Кремль!..
Настроение у всех праздничное. Шутим, смеемся, говорим громко, стараясь перекричать шум моторов.
Из кабины пилота появляется офицер. Поднимается в башню, возится с пулеметом.
- Подлетаем к линии фронта, товарищи, - спокойно объявляет он словно о чем-то обычном и будничном.
Внизу рвутся снаряды. Мы бросаемся к окнам. Сенченко вынимает походную флягу, наливает стопку «горючего» и выпивает.
- Может, кто хочет заправиться? - предлагает он. - Такое время, я думаю, лучше переспать, - И он тут же укладывается на скамейку, проложенную вдоль борта самолета.
- А где же фляга? - кричит ему Гудзенко. И только он успел взяться за флягу, протянутую Сенченко, как в самолет с двух сторон впились лучи прожекторов. Немилосердно швырнуло кверху, потом вниз. Первая мысль: работают ли моторы? Работают! Самолет выровнялся и снова начал набирать высоту. Справа, совсем рядом, блеснула вспышка. Нас сунуло в сторону, потом в другую, и началась такая качка, какую и в штормовом море не испытаешь. А из башни спокойный голос:
- Все в порядке, товарищи!
- Что, пролетели? - кричит Гудзенко.
- Первую линию. Еще будет вторая...
В окно хорошо видно, как множество прожекторов шарят по небу. Яркий свет то и дело ударяет в глаза. Снаряды рвутся то справа, то слева, но самолет идет своим курсом.
Вдруг моторы снизили обороты, и стрелка высотомера поползла влево. Из открытой двери кабины доносятся слова нилота:
- Поздравляю, товарищи! Над Большой землей летим!
Присмиревшие было пассажиры снова становятся разговорчивыми, веселыми, как дети, обнимают друг друга... А самолет спускается все ниже. Похоже, идем на посадку. Но моторы снова заревели. Минут тридцать летим над самой землей. Здесь не видно ни огонька, все погружено во мрак. Но вот впереди один за другим зажигаются маяки. Без разворота идем на посадку. Моторы умолкают, когда самолет докатывается до самой кромки леса.
