Взмокшая спина быстро остывала. Виталий огляделся. Квадратные окна, перечеркнутые вторым ярусом нар, лилово светились. Усталость во всем теле была неимоверная. Иссеченное снегом лицо горело огнем. Под вой и содрогания он поднялся и еле дотащился до женщины с гитарой. Снял малицу. Несколько досок пола были кем-то выдраны. Под ними чернела земля, которая играла роль утеплителя, под которой должен был находиться еще один пол — «черновой», а уж потом подпольное пространство, догадался Виталий. Он взялся за топор. Расширил дыру. Щепки сложил домиком. Едва вспыхнул огонь, как окна погасли и стали черными. Множество сквозняков тут же набросились и стали теребить, рвать во все стороны молодой огонь. Тени от нар зашевелились чуть ли не в такт скрипу и скрежету. Виталий подбросил щепок. Снял пуховик и опять взялся за топор. Он отчаянно рубил все, что попадалось под руку. Заготовил дрова, взялся за мясо. Чувство острого голода давно прошло, но поесть было необходимо, и он стал стругать оленью ногу. А когда потянулся к рюкзаку за солью, ни с того ни с сего возникло ощущение, что кроме него в бараке есть еще кто-то.
— Кто здесь!? — неожиданно для себя, громко крикнул он в темноту. — Птьфу, черт, придет же такое в голову… — Виталий достал соль, промороженный рассыпчатый хлеб и приготовился закусить.
«О-о-ох!» — вдруг отчетливо послышалось через скрипы и завывания ветра. Через паузу еще раз: «О-о-х!»
— Ну, в чем дело!?… — чуть тише, враз осевшим голосом повторил Виталий.
Очередное «о-о-ох!» было ответом.
«Да, что же это такое!? То солдат на вышке, то какие-то вздохи, «охи» да «ахи». Глядишь, еще сам сатана появится!» — Произнося про себя последние слова, Виталий действительно выглянул в проход…
Там, в дверном проеме… кто-то стоял!..
— Ты куда, отец!? — чуткий Василий приподнялся со своего места. На широком топчане кроме него спали еще четверо: двое его сыновей и младший брат Никита со своим сыном Андреем.
— Лежи, лежи, — ответил ему тихий, хрипловатый голос. Этот голос поднялся со своей лежанки, устроенной за печкой, мягко, еле слышно прошуршал кисами до стола. Тонко звякнул стеклом керосиновой лапы. Шикнул спичкой, запалив фитиль, и тотчас появился в маленьком, черном окне как в зеркале. Оконное стекло отразило лишь освещенную часть лица, многое смягчив в нем, оставив главное: ежик белых волос, жесткие скулы, упрямый подбородок и умные, немолодые глаза.
Он никогда не смотрелся в зеркала. Да их попросту и не было у него. Брился на ощупь. И лицо свое знал на ощупь. Фотографировался один раз — на паспорт. Закрутив до минимума фитиль, он поставил лампу подальше от спящих и, накинув полушубок, тихо вышел из избушки.
Шестидесятивосьмилетнего Оула Лассинантти, а по паспорту Олега Ниловича Саамова разбудила тишина. Свирепый буран, начавшийся в конце прошлого дня, под утро ушел бесследно, словно его и не было. Хотя последствий оставил хоть отбавляй. Поменял местами старые и намел новые сугробы. До половины занес избушку и почти совсем спрятал под снег зачехленные мотонарты. «Но главное, теперь не найти и не отрыть большую часть поставленных накануне капканов. А значит, надо ехать в Полуй покупать новые, поскольку времени на поиски старых нет,» — думал Оула.
Было тихо и звездно.
«Вот ведь…, когда все вокруг ревело и срывало с избушки крышу, спал. А стихло, проснулся!..» — пытался обмануть себя Оула. Да, обманывал он себя и почти верил в это. Но у памяти нет ни границ, ни законов. Ее нельзя уговорить, соблазнить, спрятать до времени. Она приходит, как приходит день. Она девственно чиста. Независима. Прямая и беспощадная.
Скинув снег с чурбака, на котором кололи дрова, и положив шубенки, Оула на него опустился. Тут же подошла Мушка, помесь оленегонки с хантыйской лайкой. Она сонно ткнулась ему в колени и вопросительно подняла глаза на своего хозяина, помахивая тяжелым пушистым хвостом.
Не-ет, не спится совсем по другой причине. И причина тому — ни с того ни с сего пришедшие воспоминания.
Первый раз на Заячью губу Оула попал в пятьдесят втором. Война давно кончилась, а голод валил и валил всех подряд. Сдача мяса и пушнины государству продолжалась почти по тем же нормам, что и в военное время. Еду или что-нибудь из одежды можно было перехватить лишь на стройке железной дороги, так называемой «пятьсот первой». Эту дорогу прокладывали заключенные. Они тянули ее по самому стыку тундры и лесотундры. От Салехарда до Норильска. Перейти стройку со стадом оленей было очень опасно, а где и невозможно. Тем более частнику. Да и колхозные стада мелели, проходя через строящуюся железку на зимовку или обратно. А опасность исходила как раз не от заключенных, а совсем наоборот — от многочисленной злой и жестокой охраны, зверевшей в этих нечеловеческих условиях.
