Оула было приятно, что есть еще кто-то слабее его, и он может оказать небольшую услугу. Он встал на четвереньки, голова сразу же закружилась. Схватился за топчан и с помощью больных рук поднялся на ноги. В голове еще сильнее завертелось и стало поташнивать. Постоял, подождал, пока все успокоится в голове, а вялые, дрожащие ноги пообвыкнут.
— Э-э друг…, да ты тоже… далеко не орел… — проговорил тихо Максим, наблюдая за Оула.
— Ничего…, ничего…, — ответил тот и пошел, держась за что попало к низкому столику, на котором стояла кадушечка с водой, а рядом деревянный ковш с обколотыми краями.
— Спас ты меня… дружище!.. — напившись, сказал Максим и откинулся на шкуры. — Встану на ноги…, уйду на ту сторону, в Сибирь…. А ты то как…, что думаешь? — спохватился Максим. — Они ведь не успокоятся…, пока тебя не найдут… Теперь, хочешь, нет, а кровь офицера и солдата получается и на тебе… в большей степени лежит. Ну, конечно привлекут вообще всех, кто здесь был и все это видел. Анохин, то есть, тот солдат, что убежал…, на этот раз целый отряд приведет с собой.
Странно, но Оула до этого момента как-то и не думал, что дальше с ним будет и тем более, что ему вообще делать. Во-первых, было некогда, да и сейчас он все еще пока никакой, а во-вторых, о чем может думать лист, сорванный ветром… Думай, не думай все от ветра и зависит.
— Не знаю, — коротко ответил Оула.
— А ты хоть знаешь, за что мы за тобой гонялись!? — почти радостно спросил Максим.
Оула пожал плечами.
— Ну…, ты даешь…, Лапландия! Да ты же шпион…, засланный враг, вредитель Советской Власти! — кашлял и вовсю улыбался раскрасневшийся сосед.
— Что это значит? — спросил Оула. — Почему враг!? Меня взяли в плен, везли, хотели сжечь в печке… Зачем я враг Власти!?
— Э-э, милый мой, это и мне непонятно, — посерьезнел и закрыл рукой пылающее лицо Максим.
— Финляндия… далеко? — осторожно проговорил Оула.
От такого неожиданного вопроса Максима опять пробрал сильный кашель. Он долго не мог успокоиться, дышал часто-часто, как от быстрого бега. Потом хриплым шепотом произнес:
— До твоей… Финляндии…, милый мой, аккурат как до Луны… Забудь и не забивай себе голову… Ты видел когда-нибудь… муху в меде?
Оула подумал и отрицательно закрутил головой.
— Вот и ты так же…, как та муха — вляпался…, и боюсь очень и очень надолго, — не обращая внимания на реакцию собеседника, разошелся Максим. — Финляндия!?… Во дает!.. Впрочем, и я — вторая муха в этом горьком меде…
Он еще долго что-то бормотал, тихо покашливая, то возмущаясь, то улыбаясь во все лицо, а Оула слушал, но ничего не слышал.
— Мне тоже нельзя назад…, — после долгой паузы опять проговорил Максим. — А у меня… мама больная…, совсем одна. Письмо бы ей…, успокоить…
С тем и уснули тяжело и тревожно.
Уходили рано. Но все, кто был в юрте, вышли провожать. Даже собаки и щенки крутились у ног, ласкались. Смущение было на лицах и у тех, кто уходил, и у тех, кто провожал.
Максим извинился перед дедом, что доставил столько хлопот, поблагодарил за лечение, за приют, пожал его сухонькую ладошку, кивнул девушке, остальным, закинул на спину вещмешок, на плечо винтовку и пошел следом за Савелием и Ефимкой.
Оула все никак не мог решиться…. Ноги, словно приросли к земле. Наконец, когда Максим его окликнул, подошел к Нярмишке, долго смотрел в его маленькие влажные глаза, потом обнял старика, как обнял бы своего отца или деда. Долго держал в объятиях, чувствуя его хрупкое, костлявое тельце, что-то говорил ему тихо на самое ухо, от волнения перейдя на саамский язык…. Оторвался, сделал шаг назад и низко поклонился. Затем метнулся к Агирись маленькой, растерянной, испуганной. Порывисто обнял девушку, вдохнул в себя последний раз ее солнечный аромат, хотел поцеловать, но та увернулась. Еще раз низко поклонился теперь уже всем.
— Пума-сипа! — сказал он громко слова благодарности, как научила девушка, резко повернулся и торопливо пошел в свое непонятное и неизвестное завтра.
Они долго шли молча, растянувшись на десятки шагов друг от друга. Каждый по-своему переживал расставание с маленькими, добрыми людьми. У Оула было особое ощущение. Может, тогда он начал понимать, что доброта, доверие и уважение этих простых людей к нему — главное богатство, которое преподнесла Судьба, ведя его по сложному и опасному пути. И началось это с усатого санитара-Степана, его не забыть. Как не забыть склонившееся над ним лицо пожилой женщины. Всего на мгновение он увидел ее глаза тревожные и по-матерински теплые. Глаза, через которые она вбирала в себя его боль, глаза, в которых была решительность сделать невозможное, чтобы его спасти…. И ее Оула будет помнить до последнего часа. Будет помнить и старого Нярмишку с Агирись, и Потепку, и Микко, и старенького профессора.
