В дороге хорошо думалось. Оула шел последним и вполне успевал за Максимом. Ноги, обутые в огромные ботинки убитого солдата, пока не чувствовали усталости. И это радовало. Значит, потихоньку возвращаются его былые силы. Накануне Максим его долго учил, как наматываются портянки и обмотки — длинные, в несколько метров тряпичные ленты. И судя по тому, что ногам было удобно, учеба пошла впрок.
Первое время они шли редким хвойным лесом. Затем раза три переваливали через невысокие каменистые гребни, спускались в низины, на дне которых было полно грязного прошлогоднего снега, под которым чувствовался лед. Перебирались через ручьи. Однако о привале не было ни малейшего намека. Савелий искусно вел их маленькую группу. Шел враскачку на своих коротеньких, кривых ногах. Он тонко чувствовал дистанцию, все время был на виду. Как-то неожиданно у него на спине появилась берестяная пайва и длинный лук, висевший по диагонали. Откуда ни возьмись, появились и две беленькие собаки-лайки, которые бежали далеко впереди и не вступали в контакт с Ефимкиной Лапой, трусившей с озабоченным видом рядом с хозяином.
Шли долго. Когда, наконец, остановились передохнуть и попить чаю, Максим с Ефимкой быстренько натаскали сушняка и хотели было зажечь огонь, но Савелий их остановил. Он отобрал из всей кучи маленькую охапочку, перенес на камни и очень остроумно приспособил над ней до черноты закопченный чайник с водой.
Ребята переглянулись. Костерок разгорелся мгновенно. Горел жарко и бездымно. Когда охапочка сушняка стала догорать, шипя и брызгаясь, запрыгала крышка чайника.
— О, уже вскипело!
— Ну и Савелий, ну и мастак! — искренне удивился Максим и, помня, что тот немного глуховат, громко на самое ухо прокричал: — А если мясо варить вот в этом котелке, сколько надо таких дров?
Хитровато улыбаясь, Савелий опять набрал охапку, чуть больше предыдущей: — Этого хватит, однако.
— А зачем экономить, если столько дров вокруг, а, Савелий!? — не сдавался Максим.
— Пошто зря палить, если нужды нет, — тихо и совсем не назидательно ответил тот, засовывая в чайник какие-то травинки и темные корешки.
— Тоже верно…
— Смотрите, смотрите, глухарь! — громко зашептал Ефимка, показывая рукой на высоченную лиственницу на другой стороне ручья.
Действительно, на нижней ветке топталась огромная черная птица. Она только что села и укладывала крылья.
— Красавец!.. — воскликнул Максим и потянулся за винтовкой. — Сейчас мы его в глину и на угли…. Значит, не зря мы столько дров набрали!?
— Тебе бить нельзя, — Савелий положил руку на винтовку.
— То есть как нельзя, ты что дорогой!? — оторопел Максим.
— Этот мансин худой, — спокойно проговорил он, — совсем старый будет. Мясо невкусное, долго варится.
— Ну и что! А куда мы спешим!?
— Идти долго… Много покушаем мяса, плохо будет, тяжело… Придем к реке, чай будем пить, рябчиков кушать…
— Да-а, серьезный ты мужчина, Савелий…
— Тебя Мансин звать!? — Максим не удивился и пропустил мимо ушей, что вогул от своей глухоты немного исказил его имя, поэтому и кивнул утвердительно.
Савелий усмехнулся, подергал реденькую бороденку, покрутил головой в недоумении, а затем выдал:
— Ты — Мансин, — он показал пальцем на Максима, — он — мансин, — Савелий повернулся к лиственнице и показал на глухаря. — Плохо Мансину бить мансина!
— Ах, ты вот о чем…, — Максим рассмеялся.
— Сам ты глухарь Савелий, причем, в прямом смысле. Слушай внимательно, я «Мак-сим», понял, нет, сын тайги!? А его звать «О-у-ла»! А этого — «Ефимка», — громко и весело закончил знакомство Максим, и, повернувшись к приятелям, все еще улыбаясь, пояснил:
— «Мансин» на их языке — глухарь.
Ефимка с Оула переглянулись
— Ладно, путешественники, давайте чай пить.
Оула с огромным трудом продержался до вечера. Он все-таки смозолил себе ноги, больно ушиб колено, но виду не подал и дошел со всеми вместе до реки.
Река оказалась широкой, но мелкой. Чистейшая вода устало трепетала серебром на обширном перекате. Свежие залысины на прибрежных деревьях напоминали о недавней ее мощи с ледоходом и заторами…. Сейчас она обмелела, бежала тихо и робко.
Все трое бросились к воде, вспугнув реденькую стайку льдистых хариусов.
— Смотрите, какие огромные!..
— А вкуснятина!?…
Но, почувствовав запах дыма, кинулись обратно. Небольшой костерок на удобном открытом месте уже горел. Савелий хитро улыбаясь, щипал рябчика.
— Вот это да!.. — ребята ошарашено смотрели на своего проводника.
— Это когда ж ты успел, Савелий!? — Максим присел рядом с ним и приподнял за лапки еще трех пестреньких птиц. — Это надо же!?.
— Ладно, давайте за дело… — стараясь выглядеть взрослым и бывалым, Ефимка схватил котелок с чайником и отправился к реке.
— Нет, я так не могу…, Савелий, так, когда ты их, а?! Или от Нярмишки тащил!?
— Зачем от Нярмишки, когда шел…
— А почему мы ничего не видели и не слышали!?
— Не знаю, — мужичок все так же лукаво улыбался и щипал уже вторую птицу.
