— За дело, так за дело, — проговорил Максим, ожесточенно отмахиваясь от комаров тряпицей. А те наседали и наседали. Всю дорогу не давали ребятам ни минуты передышки, а сейчас у реки их была уже целая туча. Комары звенели на всю округу, рвали людей на части. Крупные, стремительные и отчаянные. Не обращая внимания на дым и смерь собратьев, которые сотнями умирали от ударов, грязным следом размазываясь на коже или одежде, они бросались и бросались в атаку. Буквально с лету впивались своими, будто железными носами в теплую человеческую плоть и втягивали в себя сладкий горячий нектар. Те, кому везло, загружались под завязку и, тяжело отвалив от своей жертвы, летели вниз, в сырость передохнуть и заняться воспроизводством.
Оула никогда не видел столько комаров. Каждое мгновение они наносили сотни укусов по всему телу! Ефимка притащил какие-то гнилушки, и густой белый дым стал заволакивать берег. Тут же все трое зашвыркали мокрыми носами, от слез поплыл и берег, и река, и костер. А звон не стихал, наиболее стойкие и дерзкие умудрялись и в густом дыму добраться до своей жертвы и с вожделением припасть к источнику вечной жизни…
Никто из молодых людей не обратил внимания, что Савелий совершенно невозмутимо продолжает дощипывать рябчиков. Хотя и над ним броуновском движением мельтешили тысячи и тысячи кровопийц. Однако садились единицы и, словно по ошибке, вяло и растерянно ползали по лицу, рукам, о чем-то раздумывали, а затем легко улетали.
— Савелий, а тебя, почему не едят эти твари!? — удивленно воскликнул Максим.
Проводник продолжал лукаво улыбаться:
— Я их не трогаю, они меня не трогают…
— Ну да, не будешь их трогать с дерьмом сожрут. Открой тайну Савелий, как ты их ублажаешь или чем намазался!? Поделись…
— Зачем тайна. Савелька их не трогает, комары Савельку не трогают… Какая тайна!
— Ну, заладил, трогают, не трогают…, — Максим с отчаянием отхлестывал себя какой-то тряпицей, — ты хитрый и нехороший человек Савелька…
Ели жадно, торопливо, обжигаясь. Сначала еще как-то пытались вылавливать сваренных комаров из своих посудин, но потом перестали обращать внимание. Савелька же накормил собак, немного отлил из своей чашки прямо в реку бульона, вслед бросил кусочек мяса и лишь затем сел есть.
— Завтра поплывем, — с важностью знатока заявил тихо Ефимка.
— На чем поплывем!? — Максим с изумлением посмотрел на паренька.
— Не знаю, поплывем, да и все…, — твердо повторил тот, продолжая обсасывать косточки.
После чая, пока ребята устраивались на ночлег, Савелий исчез. Пропали и его собаки.
Строя всевозможные предположения по этому поводу все трое вскоре уснули, проклиная комаров, Савельку и вообще все на свете…
Однако утром, Савелий сидел на прежнем месте и вовсю дымил чем-то вонючим, никак не похожим на табак.
— Савелий!? — первым увидел проводника Ефимка. — Мы думали, ты нас бросил…
— Зачем бросил…, — причмокивая губами и выпуская изо рта очередную порцию дыма, ответил тот, — еще долго идти…
— Он в самоволку ходил, к медведице под бочок, — поднял опухшую от укусов голову Максим, — а, Оула, что скажешь!?
Оула поднимался тяжело. Шелест воды, комариный писк, низкое плоское облачко, словно одеяло, прикрывшее реку, потрескивание костра, от всего этого веяло домом. Шевельнул ногами, почувствовал боль. «Как я пойду! — ударило в голову. — Не босиком же!» Он сел и, не обращая внимания на комаров, размотал портянки.
— Да, парень, сегодня ты не боец, — Максим сморщил искусанное лицо, — придется тебя здесь оставить или за Нярмишкой послать.
Оула не реагировал на армейские шуточки приятеля, он усиленно думал, как быть.
— Ой, смотрите! — звонко вскрикнул Ефимка.
Оула с Максимом повернулись к реке. На берегу, в том месте, где они вчера брали воду, легко покачиваясь словно в нетерпении, стояла старенькая лодка. Легкая калданка с нашивными бортами выглядела игрушечной.
— Она же нас не выдержит! — с огромным сомнением проговорил Максим. — А, Савелий, это на этой скорлупке мы поплывем!?
— Почему нет! — невозмутимо ответил проводник.
Плыли осторожно. Савелий, сидя на корме и орудуя веслом, ловко обходил отмели, валуны, быстрые течения, которые, как правило, заканчивались либо скалой, в которую со всего маху билась река, либо огромными камнями. Калданка глубоко просела и едва не черпала своими бортами воду. Ребята боялись пошевелиться. Тем не менее, все трое блаженствовали. Ближе к полудню поднялся ветерок, и комаров стало меньше. Глухой буреломный лес настораживал своей темнотой и загадочностью. Вспугнули лосиху с теленком, собиравшихся перейти реку. За каждым поворотом с посвистыванием взмывали утки и неслись низко над рекой, оповещая остальных об опасности.
После первого дня тело ломило. Оула с интересом поглядывал на оба берега. Часто, после плотного, густого леса, подступавшего к самой воде, появлялась плоская, обширная заводь с молодой зеленью по берегам и громкими утиными «разборками». То вдруг берег взмывал вверх серой, изрезанной трещинами скалой и почти сразу же вновь опадал и отдавался во владение угрюмому лесу.
