Собрание закончилось поздно. И когда все разошлись, Иван Никитченко еще сидел в опустевшем зале за столом президиума и дописывал протокол. Потом он собрал бумаги и вышел из клуба. Была уже ночь. В шахтерском поселке серыми громадами громоздились в свете уличных фонарей жилые дома, окруженные осенними деревьями и тишиной. На горизонте блестели тысячи огней, и там тоже было тихо. Кажется, весь мир спал, лишь где-то в степи слышался клекот запоздалой украинской брички, а может быть, это курлыкали журавли под осенними звездами. Отдаленно, наверно из соседнего рудничного поселка, доносились из репродуктора слова песни:
Иван шагал по тихой улице, ища в звездном небе журавлей: они видны, когда, пролетая, заслоняют собой мерцающие звезды.
Не хотелось спать. Долго бродил возле дома, тихонько, чтобы не разбудить жену, зашел в садик, который вырастил, глядя на Плетминцева, у себя под окнами.
Так и не заметил, как рассвет зарделся. И запели один за другим шахтерские гудки. Уже не одинокий тревожный зов, поднимающий на бой за свободу, звучал в рассветной степи, а хор гудков, празднующих победу жизни. Они гудели, воскрешая прошлое и зовя к будущему.
На столе лежит пожелтевший от времени старый плакат, напечатанный на грубой шершавой бумаге серого цвета. От плаката веет чем-то знакомым и давно забытым, отчего к сердцу подступает волнение. Сверху видна хорошо сохранившаяся крупная тревожная надпись:
На рисунке красноармеец эпохи гражданской войны стоит одной ногой на груди поверженного лупоглазого белогвардейца в золотых эполетах и крестах. В руке у красноармейца красная винтовка, на штыке — флажок с красными буквами «РСФСР».
Заметно, как художник, быть может, сам простой красноармеец, старался изобразить отважного воина красивым и гордым. Он вооружил его большим револьвером в новенькой кобуре, на груди нарисовал пышный красный бант.
Не выпуская винтовки, красноармеец указывает в степь, где дымятся на горизонте заводские трубы и видны вышки угольных шахт.
Под плакатом надписи:
Первый раз в истории декретом, подписанным рукой В. И. Ленина, все заводы, фабрики и угольные копи были объявлены собственностью народа.
От царского режима достались молодому рабоче-крестьянскому государству старые заводы с допотопными полуручными станками, взорванные железные дороги, продырявленные снарядами паровозы.
Печальную картину являл собой единственный угольный бассейн страны — Донбасс. По всей степи потухли огни. Поселки, погруженные во тьму, можно было отыскать только по собачьему лаю. Шахты затопила вода, строения были разрушены, города опустели.
Лишь кое-где работали мелкие шахты — «мышеловки».
Шахтеры, в рваной одежде, в чунях, голодные, нарубив несколько пудов угля, вылезали из земли, брали винтовки и шли охранять шахту...
«Товарищи!
Революция в опасности! Если хотите спасти волю, землю и себя от рабства царизма и капитала, то вы, все как один, должны дать отпор нашему общему врагу пролетариата. Призываем вас, товарищи крестьяне, рабочие и солдаты, записаться в формирующиеся отряды.
Записавшиеся должны иметь удостоверение о своем поведении от волости, от Профессиональных союзов, от организации левого течения или от заводских комитетов.
Да здравствует коммунистическая революция!..»
Восемь лет мировой и гражданской войны отбросили Донбасс далеко назад. В 1920 году добыча угля снизилась до 9 миллионов тонн против довоенного 1913 года, когда было добыто в России рекордное количество угля — 29,1 миллиона тонн.
...9 миллионов тонн, 29 — какие скромные цифры! Теперь, когда мы добываем более 600 миллионов тонн угля, бесконечно далеким кажется недавнее прошлое. Гордость вызывает могучая поступь нашего времени, поступь, которая долго будет отдаваться в веках.
Он идет, этот грозный век,
Слышу грохот и лязг его брони:
На всю шахту один человек
Будет, будто шутя, коногонить.
Поезд шел по заснеженной, еще чуткой от предутренней тишины, темной степи. Время близилось к шести утра, однако по зимней поре за окном стояла непроглядная тьма, словно продолжалась ночь. Высоко в небе мигали холодные январские звезды.