Но далеко на горизонте заблестели электрические огни. С каждой минутой их становилось все больше. Еще километр, еще перегон, и взору открылась картина, полная неожиданной и волнующей красоты. Вдали разлилось такое половодье огней, такое живое сверканье объяло степь, что казалось, и впрямь все звезды неба осыпались на землю.
Начался Донбасс.
Вон мерцают одиночные огни какой-то шахты. А там, в стороне, гордо блещет прекрасное созвездие Горловки. Еще дальше, еле видно, протянулась трепещущая цепь огней Дзержинки.
Какое торжество света! Поистине Млечный Путь.
В глубоких недрах Донбасса в этот час тоже сверкали тысячи огней, там раскинулся гигантский — от Днепра до Дона — подземный город со своими улицами и переулками, проспектами и площадями. По ним днем и ночью идут на север и на юг, на запад и на восток шахтеры с лампами в руках, мчатся глазастые электровозы.
Ночь уходила, гася за собой огни. В степи посветлело, открылся дальний край с заводскими трубами, с одинокими черными горами шахтных терриконов.
Куда ни глянь — терриконы, их много, очень много. Они то подступают к городу, возвышаясь над крышами домов, черно-сизые, окутанные дымом, как вулканы, то едва виднеются в синей пелене, словно в тумане.
Это новые шахты раскинулись по степи...
Горловка. На проспекте имени Ленина выстроились в два ряда стройные пирамидальные тополя. Точно белые канаты повисли провода. Акации будто весной в цвету: зимнее солнце играет в блестках инея.
За ветвями заснеженных деревьев видна шахта «Кочегарка» — краса и гордость горловчан. Ее терриконы видны в степи на десятки километров. Шахтеры издалека узнают Горловку по этим горам-великанам.
Подземные выработки «Кочегарки» проходят под улицами города на глубине более километра. «Кочегарка» — старейшая шахта. Более ста лет стоит она здесь как великая Матерь всех окружающих близких и далеких, крупных и мелких шахт.
Это у ее терриконов вспыхнуло в 1905 году залитое кровью вооруженное восстание рабочих Донбасса.
Здесь, на «Кочегарке», в годы первых пятилеток зародилось славное изотовское движение ударников производства, здесь впервые внедрялись новейшие по тем временам механизмы — отбойные молотки.
Еще живы на «Кочегарке» свидетели того великого времени, участники движения ударников.
Мы сидим в просторной нарядной шахты, похожей на фойе театра — под высокими потолками люстры, на стенах картины в золоченых рамах. Правда, люстры и картины едва видны сквозь синий табачный дым. Горняки в ожидании наряда оглушительно «забивают козла».
Потомственный горняк Иван Федорович Немыкин, поглядывая на своего молчаливого товарища, тоже старого шахтера, Дорофея Ефимовича Слипченко, ведет рассказ о тех далеких днях.
— Давно это было, а вспомнишь — будто вчера. Никита Изотов бросил тогда клич — поднять добычу угля. Донбасс в то время отставал, а «Кочегарка» совсем в хвосте плелась. Помнишь, Дорофей Ефимович, как на конференции соседи поднесли нам рогожное знамя? Помнишь — еще бы, такого не забудешь никогда... Поднесли, значит, нам флаг из рогожи как срывщикам промфинплана. Что тут поднялось в зале — смех, свист! А мы, горемычные, взяли тот рогожный лоскут и пошли. Повесили «подарок» в нарядной и стоим, головы опустили. Шахтеров задело за живое. Никита Изотов решил поднять народ: кто мы — горняки горловские или посмешище?
В те времена уголь добывали обушками. Это вот какая механизация: спустишься в забой, рубаху скинешь, кепочку под плечо, чтобы нежестко было телу, и тюк да тюк обушком, тюк да тюк. Аккумуляторных светильников тогда не было, освещали забой бензинками. Подвесишь ее на стойку, и она подмигивает тебе тусклым огоньком, дескать, эх, бедолага, куда ты забрался!..
С обушком, с лопатой и начали первую пятилетку.
Потом, не помню, в каком году — не то в тридцатом, не то в тридцать первом, — появились отбойные молотки. Разговоров было! Одни уверяли: «Полезное дело», другие: «Боже сохрани, молоток трясется в руках и на мозги влияет». Одним словом, большинство было против. Боялись отбойных молотков как черт ладана — вдруг взорвется или гайка отскочит, глаз выбьет. Темный народ мы были, что вы хотите, почти все неграмотные — простой техники боялись. Я сам долгое время упирался. В партячейке меня уговаривали. Я для виду соглашался, иду на работу с отбойным, а в забое отброшу его в сторону, вытащу из-под полы спрятанный обушок и давай тюкать.
Однажды лез по лаве Никита Изотов и застал меня на месте преступления. Смотрит и смеется.
— Почему обушком рубаешь?
Я был помоложе, стушевался, отвечаю виновато:
— Не могу молотком, Никита Алексеевич, обушком я рубаю с закрытыми глазами, а молоток мне непонятен.
— Сколько ты обушком нарубил за три часа?
— Одного «коня».
— А ну, засеки время и рубай молотком.
Ничего не поделаешь, беру молоток, и что вы думаете — за час вырубил два «коня», а норма — полтора.
Тогда Никита спрашивает:
— Убедился?
— Убедился.
— Влияет на мозги?
— Очень даже влияет, спасибо, Никита Алексеевич.
Взял за рукоятку мой обушок, размахнулся и закинул в завал.
— Эх, что же ты наделал, — говорю, — технику мою дедовскую закинул!