Северов смотрел, смотрел в эти ее зеленые глаза, наполненные слезами, остановившимся взглядом, и желваки ходили у него на скулах, и вдруг распахнул дверь, выскочил из машины и прошел вперед пару шагов по обочине.
Аня не кинулась за ним, смотрела через лобовое стекло, как он стоит чуть склонив голову, зажимая двумя пальцами глаза, справляясь с нахлынувшими чувствами, смотрела и, потихоньку отпуская печаль и сердечную тихую скорбь, только сейчас в полной мере осознала, что тогда сказал ей Константин Григорьевич.
И неожиданно заспешила, зашарила рукой, нащупывая ручку, непривычно расположенную в этой необыкновенной машине, нашла, открыла дверцу, спрыгнула с высокого порожка, торопливо подошла к мужчине, замершему на месте, положила ладошку на его руку и попыталась приободрить:
– Я тогда совершенно не поняла, почему он мне это сказал. Как я могу вам что-то передать? Каким образом? Я вас не знаю и понятия не имею, где можно вас найти. И решила, что это он просто уже заговаривался перед смертью. Но я не могла что-то не сделать для него. Не могла, понимаете? Знала, что он любил гвоздики, посмеивался, когда признавался в этом, говорил, что его испортила советская власть с ее революционной атрибутикой.
Северов посмотрел на девушку нечитаемым странным внимательным взглядом.
– Так вот, – продолжила она. – Я купила большой букет гвоздик, все, что были в цветочном ларьке, и траурный креп и написала на ленте: «От любящего внука, которому необычайно повезло иметь такого деда». Не знаю почему, но мне захотелось написать именно так. На похоронах я стояла в стороне и смотрела, не хотела подходить и что-то объяснять, кто я ему и почему пришла. А когда все разошлись, подошла к могиле, поговорила с ним и положила от вас ему эти гвоздики, а сверху ленту.
Антон смотрел, смотрел на нее и вдруг притянул к себе, обнял и уткнулся лицом в ее макушку. Вот так и стояли. Молчали. Долго.
Шумно втянув в себя воздух, Северов отпустил девушку, посмотрел на нее и спросил:
– Ну что, поехали?
И только проехав где-то с километр, заговорил:
– Я с мамой по телефону разговаривал, а она говорит: «Спасибо, сынок, деду было бы очень приятно такое признание от тебя». Я не понял, спрашиваю, о чем ты? Она рассказала про гвоздики и надпись на ленте, я, говорит, подумала, кто-то из твоих сослуживцев от твоего имени пришел и возложил. Мы потом все гадали с родителями, кто же мог это сделать. И почему-то никто даже не подумал и не вспомнил о его маленькой подопечной. А ведь он вас любил и часто о вас рассказывал.
– Знаете, как ни удивительно, но за все годы нашей дружбы с Константином Григорьевичем я ни разу не столкнулась и не пересеклась с вашими родителями. И видела их лишь на похоронах, и то издалека, – объяснила Анна и усмехнулась, – зато тетушка Александра была знакома с Константином Григорьевичем и, можно сказать, даже дружна. Когда в очередной свой приезд она узнала, что какой-то взрослый человек принимает живое участие в моей судьбе, она напряглась и изъявила желание немедленно познакомиться с ним. Ну они и познакомились и проболтали целую ночь у него в комнате, а к утру стали прямо друзьями и относились друг к другу с большой теплотой и глубоким уважением. Уверена, тетушка сильно впечатлится, когда узнает, что вы внук Константина Григорьевича.
– Тесен мир, – усмехнулся Северов и поблагодарил ее легко и светло, от души: – Благодарю вас, Анечка, за все. За деда, за гвоздики и ленту и надпись на ней. И за рассказ. Я ваш должник.
– Ничего подобного, – возразила она. – В таком случае я тоже ваш должник, потому что мне посчастливилось быть с ним рядом, может, даже на вашем месте. Ну, не совсем на вашем, но в ваше отсутствие. Вы знаете, Антон Валерьевич, мне ведь в жизни необычайно везло с людьми, – с воодушевлением заявила Анна. – У меня были совершенно необыкновенные бабушка Муся и дед Анисим, потом появился ваш дедушка Константин Григорьевич, а потом Ромка. И всегда, всю мою жизнь где-то на заднем плане находилась тетушка Александра. Почти мистически появляясь в самые трудные, переломные моменты моей жизни и помогая. Она ведь не жила в Питере долгие годы и большую часть времени вообще находилась за рубежом, приезжая в Питер только короткими наездами. Вот так.
Всю дорогу они говорили о Константине Григорьевиче, рассказывая друг другу интересные истории, связанные с ним, каждый свои, уже без сердечной тоски и боли, прошедших очищающим эмоциональным потоком через каждого, в чем-то исцеляя и врачуя, оставив лишь легкую светлую печаль, и смеялись, вспоминая его шутки и словечки.
Попустило обоих. Просветлело что-то внутри.
Сдерживая улыбку, опершись бедром на бампер машины, Северов наблюдал, как мальчик Роман стоически переносит восклицания радости, бесконечные поцелуи и объятья Анны, стараясь при этом откровенно не морщиться.
– Может, ты меня уже отпустишь? – поинтересовался мальчик.
– Не могу, – радовалась Аня встрече с ребенком. – Мне хочется тебя затискать, зацеловать, заобнимать не знаю как!
