– Проходите, пожалуйста, – встретила она его у открытых дверей в квартиру и предложила, когда тот зашел, закрывая за ним дверь: – Чай или кофе со слойками будете?
– Вы передумали ехать? – спросил Антон, сразу же почувствовав, что она напряжена и явно чем-то озабочена.
– Нет, что вы, – уверила его Анна. – Просто мне надо кое-что вам показать. Я думаю, если мы задержимся с выездом ненадолго, это же не сыграет решающей роли?
– Не сыграет, – согласился с ее предположениями Северов и спросил: – Аня, почему вы нервничаете?
– Это так заметно?
– Это заметно, – подтвердил он.
– Да, нервничаю, – призналась девушка и пригласила: – Идемте.
Антон вошел следом за девушкой в большую комнату, осмотрелся, рефлекторно откладывая в памяти все мелочи и детали, как делал всегда, попадая в незнакомое помещение. Аня жестом пригласила гостя подойти к круглому пустому столу, покрытому вязанной крючком скатертью, поверх дорогой парчи (что мимолетно удивило Северова, ему казалось, что Анна предпочитает несколько иной стиль в интерьере, хоть это и смотрелось весьма изысканно). Но это так, заметочки для себя, детальки, дополняющие образ девушки и все то, что он уже о ней понял и почувствовал.
– Присаживайтесь, – предложила хозяйка.
Отошла на шаг к дивану, взяла с него большую чертежную папку и, замявшись на пару мгновений, словно решаясь на что-то, шагнула к присевшему на стул Антону и положила ее перед ним.
– Я хотела показать вам это… – сказала она, открывая папку, взяла лежавший сверху рисунок и протянула ему.
Увидев рисунок, Северов на какой-то миг окаменел, вглядываясь в портрет, который держал в руках, и желваки заходили у него на скулах.
– Кто рисовал этот портрет? – спросил он немного охрипшим от сдерживаемых эмоций голосом, заранее зная ответ.
– Вот еще… – протянула ему следующий рисунок Аня и ответила, когда тот взял лист у нее из пальцев. – Это я нарисовала. Давно. Очень. – И протянула ему еще один рисунок.
– Дед… – справляясь с эмоциями, тихо произнес Антон.
– Да, Константин Григорьевич, – кивнула Аня, протягивая ему еще один портрет. – Он очень любил вас, – печально улыбнулась она. – И ужасно переживал, что в столь страшное, разрушительное время вы находитесь на переднем рубеже защиты разваливающейся страны, умирающего строя. Переживал, что профессия, которую вы избрали, смертельно опасна и зависит от руководящих вами командиров, среди которых попадаются не всегда честные и сильные духом люди, и обязательно найдется кто-то из таких, кто готов отдавать предательские приказы, разменивая жизни солдат и офицеров, будучи финансово замотивирован в ухудшении ситуации в стране и полном ее развале, став откровенным предателем или тупо беспринципно жадным. Он очень в вас верил и гордился, нисколько не сомневаясь, что ваша внутренняя нравственная и духовная сила не позволит вам выполнять преступные приказы. И переживал от этого еще больше, понимая все очевидные последствия такого решения. Я передаю его слова практически дословно, хорошо запомнила то, что он тогда говорил и часто повторял.
– Откуда вы его знаете? – спросил Северов, успешно справившись с эмоциями, вернее, прекрасно их контролируя.
– Мы были соседями по коммуналке, – пояснила Аня. – Вы меня, конечно, не помните, мне тогда было всего четырнадцать лет, такая худая, испуганная девочка. Я видела вас всего лишь два раза. Первый – когда вы долго сидели с Константином Григорьевичем в его комнате, о чем-то напряженно беседуя, а я приносила вам чай и пирожки. А второй – когда вы забежали к нему всего на полчаса между какими-то там командировками и были такой возбужденный, веселый, чем-то невероятно взбудораженный, а мы с Константином Григорьевичем готовили вместе на кухне. У меня фотографическая память, я запомнила вас, потом нарисовала портрет по памяти и отдала его Константину Григорьевичу. Он повесил его на стене в комнате и уверял меня, что он ему очень нравится, – и протянула Северову еще один листок, – вернее, два портрета. Этот показался мне менее удачным.
– Похож, – дернул уголком губ Северов, глядя на изображение своего молодого, улыбающегося лица.
