— Да все так говорят, только я не верю, — признался мальчик. — Полночи про это думал. Если еврейки так уж безобразны, то как же у них рождаются красивые дети, вроде вас?
— Сколько тебе лет, Ян? — спросил Неемия.
— Отец говорит, четырнадцать, — сообщил Ян.
— И ты всю ночь думал о еврейках, хороши они или безобразны?
Мальчик кивнул.
— Должно быть, это грех, — добавил он, кося глазами. — Да так уж вышло. И лезут в голову, и лезут, проклятые! И всё в разных видах представляются.
— Это у тебя от возраста, — объяснил Неемия. — В твои годы мальчикам часто представляются женщины. Еврейки, Ян, всякие бывают, и красивые, и уродливые. Моя мать была хороша собой. Впрочем, она и сейчас не сильно подурнела.
— А, — сказал Ян с облегчением. — Ну, я так и понял.
Он убрал кувшин, выплеснул воду из таза в окно и разобрал корзину. Неемия сразу оценил количество снеди. И как–то так, незаметно, большую часть содержимого корзины умял Ян, сперва угощаясь как бы невзначай, а затем – уж и без всякого стеснения.
— Готов ли мой плащ? – спросил между тем Неемия.
С набитым ртом Ян переспросил:
— Какой еще плащ?
— Мой дорожный плащ. Вчера я просил тебя отдать его кому–нибудь для починки.
— А, этот!.. – с видимым облегчением произнес Ян. – Так ведь дело нескорое. На той неделе помощник конюха поедет в Ренн, повезет упряжь, какая порвалась, заодно и плащ ваш прихватит. Я уж договорился. Он, кстати, за услугу ничего не возьмет, хоть вы и еврей. А вот портному заплатить придется. Такой народ эти портные! Правду про них говорят, что ни один портной никогда не попадет в рай.
Неемия взял из корзины яблоко и бросил Яну. Тот поймал левой рукой, подтвердив вчерашнее наблюдение Неемии.
— А знаешь ли ты, Ян, есть на свете такие места, где левши скрывают, что они левши? Пытаются все делать правой рукой, лишь бы никто не узнал о них правду.
— Какую правду? – не понял Ян, откусывая от яблока. – Да кому это интересно?
— Некоторые христиане считают, что левая – сторона дьявола.
— Да хоть бы и дьявола, все одно лучше, чем быть евреем, вроде вас! – сказал Ян. – И как это вас, такого доброго господина, угораздило!
— Сам не пойму, — ответил Неемия. – Должно быть, вся причина в моей матери. А ответь–ка мне лучше, Ян, разве нет в замке женщины, способной зашить мой плащ?
— Помилуйте, господин! – ответил, хрустя яблоком, Ян. – В Керморване такими делами никто не занимается! Приготовить еду – это пожалуйста, да еще ходить за скотиной и за лошадьми. А вот за всем прочим приходится ездить в Ренн.
— И давно так?
— Сколько себя помню.
— Как, по–твоему, Ян, — отчего такое происходит? – спросил Неемия.
Несколько секунд Ян глядел на него во все глаза, как бы недоумевая, а потом громко расхохотался:
— Стану я еще про всякие глупости думать! Отчего да почему! Меньше всего меня это касается. Так уж заведено, вот и все. В Керморване не шьют одежду, не тачают сапоги, не куют гвоздей, даже подкову прибить не могут. Зато у нас урожаи лучшие, и таких фазанов здесь умеют готовить – на Страшном Суде нам это уменье вменится как добродетель.
Он засунул за щеку пирожок и дружески подмигнул Неемии.
Когда мальчик ушел, Неемия задумчиво оглядел свой скарб. Пожалуй, стоит ему готовиться к отъезду. Придется обойтись без дорожного плаща. Следует исчезнуть. Как можно быстрее.
* * *
Вран обнаружил отсутствие корриган вечером того же дня, когда по заведенному распорядку наведался в запретную часть башни. Дверь туда оказалась не заперта. Впрочем, это не сильно насторожило Врана. Ему и раньше доводилось оставлять ее открытой. Слуги и носу туда не казали — боялись.
Однако чем ближе Вран подходил к комнате Гвенн, тем отчетливее становилось недоброе предчувствие. Стены вокруг него как будто пульсировали и шевелились. Вран моргал и тряс головой, но неприятное ощущение только усиливалось.
Наконец Вран добрался до комнаты и замер.
Первое, что он заметил, были пятна крови на дверном косяке; затем ему в глаза бросилась охапка высохшей, разбросанной травы — все, что осталось от венка.
— Кто это сделал? – прошептал Вран.
Собравшись с духом, он толкнул дверь. В комнате было темно – лампа не горела. Врана окатило знакомой волной зловония. Здесь всегда так пахло. Время от времени он собственноручно прибирал в помещении, но лучше не становилось. И за все девяносто лет он ни словечка благодарности за заботу от Гвенн не слыхивал.
Вран давно привык к ее прихотям: то она говорила ему гадости, то требовала необузданной любовной ласки, то поедала в его присутствии огромные порции мяса и овощей, а потом вытирала руки о его волосы. Он терпел так долго, что стал равнодушен ко всему. Ему не хотелось думать о том, что творилось в ее заплывшей жиром голове.
«А ведь все могло обернуться иначе, — нашептывал Вран, — если бы ты согласилась остаться со мной добровольно. Я любил бы тебя, носил на руках, отпускал бы кататься верхом и гулять по лугам… Но ты предпочла отравить мне жизнь — ценой собственной жизни!»
Она никогда не отвечала ему на это.
