– Это не плохая мысль, моя дорогая, устроить народное гуляние. Ты права, сегодня действительно праздник в честь твоего возвращения. Но праздник мы с тобой отметим немного позже. Вдвоем. А сейчас пора вернуться на землю. Идем. Нам нужно присутствовать на свершении правосудия.
Арсен галантно предложил ей свою руку.
– Вы называете правосудием свои капризы, сударь. На вашем празднике радуетесь один Вы. Я здесь не по доброй воле. Вы вынудили меня вернуться. Жаль, что Вам не объяснили в детстве, сударь, что когда кто-то падает, над этим вульгарно смеяться.
Кристина резко развернулась на каблучках и направилась к двери, но Арсений догнал ее через секунду. Грубо схватив ее за руку, он развернул ее лицом к себе.
– Да как ты смеешь, дерзкая девчонка! Что ты можешь знать о моем детстве, – в его голосе сквозь холод гнева звучала боль. Боль, скопившаяся годами, не знающая выхода и излечения.
– Ты говоришь о жалости?! Почему я должен жалеть и прощать, когда должен пороть?! Кто, скажи мне, кто, хоть когда-нибудь хотя бы раз пожалел меня?! Что ты можешь знать о жалости? Кто пожалел тебя, когда ты, сама дитя, оказалась с ребенком на улице?! Кто пожалел тебя?! Приютил, приласкал, обогрел?! Где оно, это милосердие? Ты думаешь, я жесток. Нет! Это не я жесток! Это мир, в котором мы живем!
– Нет, Арсен, нет! Это не мир! Это мы сами! Я, Вы. Все начинается с нас! Пожалейте, будьте милосердны…
Кристина, не осознавая того, сама вдруг назвала его по имени. Но он был всецело захвачен этой болью, гложущей его изнутри, и не заметил этого.
– Почему я? Почему я должен быть милосердным? Разве от этого что-нибудь изменится? Разве от этого люди перестанут предавать? Разве они станут менее черствыми?
– Да! Они поймут свою вину. Страх толкает к предательству и к ненависти. Милосердие порождает верность и преданность. Вы чувствуете эту боль! Так зачем же причинять другим то, от чего Вы сами не можете избавиться. Наказывая их, Вы в сто раз больнее делаете себе самому. Их раны заживут, и они забудут и простят. А Вы?! Вы сможете простить себе это?
Арсений как-то сник и отпустил ее.
– Он же может! – тихо, потухшим голосом сказал он.
– Кто? – непонимающе, участливо спросила девушка.
– Мой отец. – И, помолчав, добавил, – и я должен!
– Что должен? Почему? При чем здесь Ваш отец? – в конец, запутавшись, спросила Кристина.
Арсений устало пожал плечами.
– Должен исполнить свой долг. Долг хозяина, которого предали. И ты должна это видеть!
Арсен уверенно взял ее под руку и потащил за собой. Кристина упиралась, пытаясь его остановить и, чуть ли не плача, просила.
– Нет. Пожалуйста. Простите их.
– Так нужно! – опустошенно повторял он, – Так нужно!
Казнь началась. Кристина сидела рядом с графом в удобных мягких креслах. Перед ними на столбах повиновения корчились, взвывая от боли, три существа. Каждый раз, когда плети опускались на обнаженные израненные спины, Кристина вздрагивала так, будто каждый удар проходился по ней. Каждый удар, каждый вскрик, каждый стон острой болью отзывались в ее душе, раня сердце. Ее глаза были расширены от ужаса и полны слезами сострадания, которые проложили влажные дорожки на бледных щеках девушки.
Арсений сидел, откинувшись в кресле, с пустым ничего не значащим взглядом. Казалось, что он не видел всего этого, он смотрел куда-то сквозь что-то далекое, непонятное и, возможно, он и сам не знал, где он находился. Обычно этот процесс ему нравился, но сегодня он не получал от этой грустной комедии никакого удовольствия. Он чувствовал себя неловко, и ему было тошно и противно от самого себя.
– Ваше сиятельство, пожалуйста, помилуйте их. – Кристина с надеждой заглянула в его синие глаза, в которых она, как ей казалось, видела сострадание.
Он внимательно посмотрел на нее. В его глазах было смятение, будто он стоял на перекрестке дорог и не знал, что ему делать, он с немым вопросом просил о помощи.
– Ваше сиятельство, пожалуйста, остановите это безумие!
– Мне это нравится?! – упрямо возразил он, но в его голосе прозвучал скорее вопрос, чем утверждение.
– Нет, Вам не может это нравится. Это… Ваша боль…
– Арсен поморщился и, словно ребенок, недоверчиво посмотрел на нее.
– Мой камзол цвета свежей крови. Я люблю кровь… – уверял скорее себя, чем ее, Арсений.
– Нет, Ваше сиятельство, Ваш камзол ярко алый – цвета утренней зари. Это цвет счастья, радости и… любви. Это цвет начала, цвет жизни!
– И ты, ты, Кристина, говоришь мне о любви?! – С яростной обидой обвинил он ее.
Смешавшись она потупила взор. Она не знала что сеазать. Она и сама винила себя, все время казни, за то, что это по ее нечаянной вине страдали эти несчастные люди.
– Я, приютил тебя. Окружил своей заботой! Я хотел подарить тебе свою любовь! И как ты, оказалась благодарна мне?!
Ее губы задрожали. Он видел что она из последних сил сдерживает рвущиеся из ее глаз слезы. Она судорожно вздохнула, сдерживая рыдания.
