— Вот сейчас я поговорю с ней! Сейчас! Я скажу, что — бы она оставила Толика в по-кое, ради детей, ради него самого, или… пусть забирает его, но приведёт в порядок, в че-ловека. Что — бы он бросил пить, что — бы он стал тем мужчиной, которого все любили и уважали…
— Любили и уважали…любили и уважали… — молоточком стучало в её голове, до тех пор, пока она не переступала порог телятника.
ГЛАВА24.
Толик сегодня опять не ночевал дома. Нике стыдно было смотреть детям в глаза, ко-торые уже ни о чем не спрашивают, а лишь с тревогой смотрят на неё. Нет, чаша терпе-ния, в конце концов, должна излиться той горечью, что накопилась за многие дни ожи-дания…
Каждый раз Ника настраивала себя на разговор с Катериной, каждый момент казал-ся ей решающим, но почему-то в течение дня не удавалось найти Катерину, или кто-то мешал, или ещё что-то вдруг заставляло сжиматься сердце и молча проходить мимо этой красивой женщины, в глазах которой Ника видела вызов. И тогда она работала с остер-венением, с жадной торопливостью, что даже её наставница, пожилая и умудрённая жизнью женщина, останавливала Нику:
— Ну ладно, хватит уже, хватит надрываться! Всех дел не переделаешь! Охолонись…
И Ника, тогда как — бы приходила в себя, виновато опуская голову, не смея взглянуть пожилой женщине в глаза, боясь показать ей свою боль. Она гнала от себя эту боль, ко-торая, утихнув на мгновение, опять возвращалась вместе с теми вопросами, ответа на которые так мучительно искала Ника.
Любила ли она достаточно своего мужа, что бы вот так легко, он мог отказаться от вось-ми лет жизни, прожитой вместе? И самое главное, от сына, которого он просто обожал, и про которого сейчас вспоминал лишь в те редкие минуты, когда бывал трезв. Именно сы-ну он посвящал это время…
Она понимала его! Ещё бы! Она знала Толика как никто другой! И знала, что сейчас Толик, это не он, её прежний муж, а другой, совершенно другой человек, которого затя-гивает порочная страсть всё дальше в пропасть.
— Остановись! Ты же не выдержишь! — кричало её сердце, когда Ника опять видела мужа едва стоящего на ногах.
Но она лишь молча раздевала его и укладывала спать. Она знала, с ним сейчас беспо-лезно о чём- либо говорить.
— Пьяный мужчина — это не человек, а дремлющий зверь! — так говорила когда-то её свекровь, мать Толика, рано умершая от тяжелой болезни. — Ты с ним утречком, на трез-вую голову разговаривай, а с пьяным бесполезно нервы трепать! С утра и начинай…
Ну, а утром, едва брезжил рассвет, Толик уже убегал. Куда? К ней, к Катерине, или на работу? Или он убегал от Ники, от её вопрошающих глаз, от тех вопросов, и того разго-вора, что так или иначе должен был произойти между ними?
Однажды вечером, подойдя к комнатке, где собирались работницы, пришедшие в ноч-ную смену, Ника вдруг услышала разговор работниц, и, сразу поняла, что говорят о ней, и отнюдь " не хорошо".
— …быть такой красавицей и прозевать мужа? Это точно городская тюха, а не жен-щина! — говорила одна из работниц, толстая пожилая телятница, со скрюченными от ра-боты пальцами.
— Да это он мужик слабый, что на Катькину удочку попался! — раздался, более моло-дой голос телятницы из другой бригады.
— А она и рада, будь здоров, как уцепилась за него! — добавил третий, ехидно-насмеш-ливый голос женщины, которую Ника едва знала.
— Конечно, чего ещё мужику надо? Была бы бутылка водки, теплая постель, да баба в соку! Вот вам и весь мужик налицо! — говорил опять молодой голос, насмешливо вытя-гивая окончания слов.
— Да-а! — тут-же почти пропела обладательница малоприятного ехидно-насмешливого голоса: — А дома- то бутылку никто не поставит. Да ещё жена злая как тигра, мужа ждёт, на детей покрикивает…
— Вот — вот, дети голодные сидят, кушать просят, а дома пусто! Ну, одни неудобства от этой семейной жизни! — захохотала молодая женщина за перегородкой, и Ника судорож-но сглотнула слюну.
— Не нужно подслушивать! Не надо! Уйди! — что-то шептало внутри, но она всё стоя-ла, не имея сил сдвинуться с места.
— А ведь Катька — то бают, уже беременная от него! — сказал третий голос, и пожилая женщина за перегородкой ахнула, а затем проговорила с жаром:
— То-то я смотрю, он от Катьки не вылазит. А выйдет, так пьян в стельку. Видно, что домой кое-как доползает! Если только доползает…
И помолчав, добавила:
— Да! Не позавидуешь Веронике. Бедная, бедная! Не успела приехать, а муж совсем загулял…
— А ежели ты молода, да детей охота завесть, как — же мужика добыть-то. А? Вот толь-ко таким путём и остаётся. Отбить у другой! — высокий молодой голос говорил зло, беспо-щадно, так что пожилая женщина за перегородкой возмущенно заохала и осуждающе произнесла:
— Грех Зинка, грех так поступать! И нет бабе счастья, коли, на чужом горе хочет жизнь свою уладить. Ой, грех — то!
— Ай, Петровна, брось причитать. Все вы умные, старые, как жизнь прожили. Поди, погрешили всласть, а теперь мозги другим вправляете…
— Было Зинка, грешили! Но мужиков не отбивали. Мало их осталось после войны, а и то, берегли семьи, да осуждения людского боялись.
