— Я… так, — невразумительно пробормотал Гена. Маленькое потное личико его выглядело еще изможденней, чем всегда.
— Что значит «так»? — сурово спросила Вероника.
— Так, — упрямо повторил Гена. Глаза его смотрели на Веронику загнанно и зло.
А ведь он и в самом деле мучается, подумала Вероника. Собственной, правда, блажью, но от этого ему не легче.
— Пойдем отсюда, — сказала она. — Мне здесь находиться в рабочее время неудобно, а поговорить надо.
Она пошла к двери, уверенная, что Гена последует за ней.
Налево от подъезда министерства прямо на улице расположилось кафе — столики под разноцветными зонтами. Вероника села за крайний столик, спиной к министерскому подъезду, чтобы ее не заметил кто-нибудь из сослуживцев. Приказала Гене:
— Садись.
Он помедлил, прежде чем сесть, а когда сел, опустил голову, зажал между коленями в вытертых джинсах большие вялые ладони… Непонятно, что Саша нашла в нем? Он сидел, с презрительной независимостью глядя в сторону, зло скривив губы.
— Ты зачем Сашу мучаешь? — сурово спросила Вероника.
Гена искоса глянул на нее и неожиданно грубо спросил:
— Это у вас что, профсоюзное задание со мной поговорить?
— А ну, спокойнее, — сказала Вероника. — Я тебе в матери гожусь.
Гена передернул плечами, пробормотал вполголоса, словно извиняясь:
— Просто так заведено: чуть что — общественность вмешивается.
Уличный шум почти заглушал его слова. Он повысил голос:
— А я не хочу. Это мое дело, что у меня с женой.
— Да, — сказала Вероника. Она почувствовала внезапное и непонятное смущение перед этим желтолицым, нелепым парнем. Что-то вызывало к нему невольное уважение, — может, та искренняя боль, что была в нем. Ведь его мучило большое чувство, которое принято уважать: любовь.
К столику подошла официантка, злая от жары, пахнущая потом и пудрой. Молча вскинула руку с блокнотиком, уткнула в страницу карандаш, собираясь записывать заказ.
— Ничего не надо, — сказала Вероника.
— А если не надо, так и сидеть здесь не положено, — сказала официантка.
— Это почему? — вскинулась Вероника. — Свободных мест сколько угодно.
Но тут вмешался Гена:
— Портвейн есть?
— Кокур «сурож» коллекционный. Шесть рублей бутылка.
— Давайте, — сказал Гена.
— Все?
Официантка черкнула карандашом в блокнотике и пошла к буфету.
— Не надо тебе пить, Гена, — мягко сказала Вероника.
Он не ответил, сидел, по-прежнему зажав в коленях вялые, бледные ладони, поглощенный своей болью, кажется, напрочь забыв о Веронике. Струйки пота медленно стекали у него с висков по худым щекам. Он страдал, страдал исступленно и глубоко.
— Гена, — осторожно окликнула его Вероника. — Я ведь не от профсоюзной организации. Я от себя. Я просто хотела сказать, что Саша тебя любит и ни о ком, кроме тебя, не думает. Я же с ней сижу целыми днями лицом к лицу, она все мне рассказывает. Если я говорю, то знаю точно. Поверь мне, Гена.
Он опять не ответил, и было непонятно, слушает он Веронику или нет.
Вероника повторила:
— Я все знаю. Ну, послушай меня, Гена.
— Вас как зовут? — неожиданно спросил он. — Я забыл.
— Вероника Ильинична.
Гена поворочался на своем стуле, еще крепче сжал ладони коленями.
— Она красивая. Значит, к ней пристают. — Он продолжал говорить вполголоса, и слова его с трудом пробивались к Веронике сквозь уличный шум. — Я и жениться не хотел, два раза из загса уходил, думал: слишком она для меня красивая… И вот, пристают к ней все время. Лезут. Я знаю, и при мне, бывает, лезут. А значит, она когда-нибудь не отобьется. — Он посмотрел на Веронику тоскливыми, загнанными глазами. — Уведут ее от меня. Сейчас это просто. — Он горько усмехнулся. — Скажет: «Привет» — и умчится с кем-нибудь на второй космической скорости.
— Нет, Гена, не будет этого, не будет, — горячо сказала Вероника.
— Будет, — обреченно и уверенно сказал Гена. — Не отобьется.
Подошла официантка, поставила на стол бутылку, громко стукнув донышком. Гена вздрогнул, поморщился.
Он молчал, уставившись в одну точку, но Вероника знала, что на самом деле он ничего не видит.
Что она могла сказать ему?.. Когда слова прикасаются к настоящему чувству, к настоящему горю, они всегда меньше и мельче этого горя, подумала Вероника. Почему?
Она смотрела на неуклюже примостившегося на стуле Гену, на бороздки пота на его впалых щеках и думала, что природа наделила этого нелепого, долговязого парня, водителя московского троллейбуса, редким даром всепоглощающей любви. Но это высокое чувство вылилось в грубую форму и само стало грубым. Оказывается, может быть и грубая любовь. И Вероника с неожиданной убежденностью подумала, что кончится это плохо, потому что высокому чувству все время тесно и больно и оно может толкнуть своего обладателя на какой-нибудь дикий поступок или всю жизнь будет для него и для его любимой источником бед, распрей и никогда не станет источником счастья. И здесь, наверное, ничем невозможно помочь.
Гена вытер о колени вспотевшие ладони и взялся за бутылку. Вероника молча отодвинула свой фужер. Гена ничего не сказал, налил себе.
