Когда он открыл дверь, Людмила Захаровна решительно оттиснула его в сторону, прошла в комнату, как в свою собственную, уселась в кресло. Из волос ее по-прежнему победно торчали бигуди, лицо лоснилось от косметического крема.
— Что сегодня, суббота, что ли? Банный день устроил! Порядочные люди работают, а он под душем прохлаждается!
— Извините, — сказал Анисим, — но разве мыться надо только по субботам?
Она не ответила, передернула с презрением полными плечами, обтянутыми дорогим атласным халатом. Оглядела хозяйским взглядом комнату, все ее углы и даже, подняв голову, осмотрела потолок.
— Ф-ф-фу! Пылища! — сказала она. — И ремонт, наверное, лет десять не делали… Живут же люди!
— Говорите, что вам нужно, — сдержанно сказал Анисим. — У меня нет времени.
— Ишь ты, какой занятой, — усмехнулась Людмила Захаровна. — На душ у него есть время… Ну, так вот что я тебе скажу, как член общественного совета при ЖЭКе: будешь всяких прощелыг в дом пускать, мы тебя призовем к порядку. Сегодня один вас обворовать пытался, завтра другой в мою квартиру полезет.
— Он не воровал, — устало сказал Анисим. — Я ему подарил магнитофон.
— Все равно, — сказала Людмила Захаровна. — Вы уж думаете, что если отдельная квартира, то можно в ней жить как бог на душу положит. С голосом общественности везде надо считаться.
Потолок над головой глухо загудел под каблуками пьяного Женьки. От полноты чувств он, кажется, пустился в пляс. Людмила Захаровна подняла голову, прислушалась.
— Вот им бы и занялись, — осторожно сказал Анисим.
Присутствие Людмилы Захаровны злило его. Он стоял перед ней и не знал, что ему делать: сесть, или продолжать стоять, или нагрубить ей и потребовать, чтобы она убралась из квартиры?
— А ты нам не указывай, — сказала Людмила Захаровна. — Может, у человека жизнь не удалась. Со всяким бывает. Он хоть не ворует. На свои пьет. А ты воровские притоны устраиваешь.
— Просто вы боитесь, что он спустит с лестницы весь ваш жэковский совет, — сказал Анисим.
— Не дерзи, — сказала Людмила Захаровна. — Мне общественность не просто так власть дала. Я тебе быстренько рога обломаю.
Большие, синие и красивые (Анисим неожиданно с удивлением отметил это) ее глаза смотрели на него со спокойным чувством полного превосходства. Внешне она нисколько не была похожа ни на Риту, ни на Сергея Петровича, ни на старика Удочкина. Но Анисим подумал, что она тоже из их племени, потому что в ее взгляде была та же самая жесткость, та же наглость, убежденная в своей правоте.
Потолок над головой продолжал гудеть под каблуками Женьки, визгливые детские голоса порхали по комнате из угла в угол, утробно заурчала труба в ванной. Пот, стекая по лицу, щипал глаза… С ума можно сойти! — подумал Анисим. И почему эта женщина так уверена, что у нее есть право вмешиваться в чужую жизнь? И ее никак не убедишь, что этого нельзя делать, что это просто хамство. Почему все друг друга все время учат: в магазинах, в троллейбусах, в этих жэковских комиссиях? Лезут, делают замечания, поучают. И никто никогда не думает, есть ли у него право учить другого. Почему эта баба так убеждена, что можно в середине дня влезть к людям в квартиру и говорить, что в ней пыльно и неубрано, и сидеть в чужом кресле, как в своем?
Теперь уже не злость, а тяжелая тоска переполняла сердце Анисима. Ничего он не сможет поделать с этой бабой!
— Когда в общих квартирах жили, ей-богу, было больше порядка, — сварливо сказала Людмила Захаровна. — Там бы никто не позволил кому попало в квартире ночевать. Там каждый друг про друга все знал. А теперь попрятались за дверьми, пообивали их коленкором и думают, что могут жить как хотят!
— Зачем вам обязательно надо знать про чужую жизнь и вмешиваться? — спросил Анисим. — Живите себе сами.
— А я открыто живу, — сказала Людмила Захаровна. — Мне скрывать нечего. У меня непрописанные не ночуют.
Она встала с кресла, оправила на себе дорогой халат и пошла из комнаты. Анисим с облегчением подумал, что она уходит совсем, но в коридоре соседка решительно повернула на кухню.
— И здесь непорядок, — сказала она. — Кран подтекает.
— Послушайте, Людмила Захаровна, — сказал Анисим, — вы бы лучше ушли. Извините, конечно. Потому что со мною иногда так бывает, что я не отвечаю за свои поступки.
— Ты что, припадочный? — спросила она, оживляясь.
— Нет, — сказал Анисим.
— А раз нет, значит, будешь отвечать.
— Не буду, — сказал Анисим. — Я женщин не бью.
— Ишь ты, какой благородный!
Она стояла, близко придвинувшись к Анисиму, — плотная, разгоряченная, — и смотрела на него снизу вверх, потому что он был значительно выше ее ростом. Анисиму была неловка эта ее близость. И запах распаренного женского тела был противен ему, и запах крема, что толстым слоем покрывал ее полное лицо.
— Смотри ты, какой вымахал здоровый, — сказала она так, словно увидела Анисима впервые. И в ее голосе прозвучала совсем неожиданная для Анисима и непонятная ему ласковость. И взгляд ее изменился: в нем возникла та же долгая многозначительность, которая утром была во взгляде Риты, когда она звала его в лес.
