Тогда, за время его болезни, Оля незаметно почти полностью ушла из его жизни. Он получал от нее время от времени только короткие записки. Их ему передавала в отсутствие Вероники одна и та же молоденькая медсестра — пухлощекая, курносая. Ей нравилось передавать эти записки, нравилась причастность к чужой тайне… Конечно, Оля не была виновата в том, что никак по-другому не могла проявить своего внимания к нему. Записки были о любви. И записки требовали любви от него… У Димова была тогда одна задача — выжить. А Оля хотела, чтобы он писал ей о своей любви. Замученный болью и страхами, он не мог поднять руки. А Оле нужны были беспрерывные подтверждения его любви. Она обижалась на него, была нетерпелива. Ее записки не доставляли ему радости. Они были словно из другого мира, в котором просто не знали, что это такое, когда перед человеком стоит одна-единственная цель — выжить. И курносая медсестра тоже была из этого другого мира, и заговорщицкий блеск в ее молодых глазах, когда она появлялась со сложенным вчетверо листком из блокнота, казался Димову жестоким, как и эти записки, требующие любви. Любовь — это дело живых или тех, кто собирается жить. В том мире, что был за больничными стенами, не понимали, что бывают минуты, когда человеку нужен глоток воды или кислорода, а слова любви звучат как кощунство. Тот, кто подносит этот глоток, не должен напоминать, что делает это из любви. В трудный час любые слова могут прозвучать кощунственно…
…Димов ковырял ложкой кусок торта, ему не хотелось есть.
— Ты не права, — сказал он Веронике. — Сейчас, в век техники, люди жадно читают книги о загадках психологии, о гипнозе, о свойствах человеческого характера. Как издатель, я знаю это. Человек устает от машин, он начинает испытывать жадный интерес к самому себе. А в спорте он познает свое тело. И если в век машин кто-то умудряется прыгнуть выше двух метров, человечество, замороченное машинами, вправе ликовать и гордиться им. Кстати, замечено, что среди хромых много наиболее страстных болельщиков футбола.
Вероника не очень вслушивалась в смысл его слов. Она просто с удовольствием смотрела, как шевелятся его губы.
— Верно, — сказала она. — Но зачем так кричать?
Димов, не поднимая глаз, продолжал ковырять ложечкой кусок торта. И вдруг увидел себя тринадцатилетним… Ушастый подросток в очках, с тонкой шеей и худым, бледным от недоедания лицом сидит за накрытым потертой клеенкой столом в большой нетопленой комнате деревянного дома в маленьком башкирском городке. На нем суконная шуба с вытертым кроличьим воротником. А за окнами — тьма и мороз, и где-то за тысячу километров идет война, и кажется, что ей не будет конца. На клеенке лежит кусок хлеба и стоит тарелка с двумя горячими темными картофелинами, а на развернутой бумажке лежит розовая в полоску конфета «Раковая шейка»…
Как сладок был пар, исходящий от этих картофелин! Как неповторимо вкусен был черный хлеб военных лет!
Странно, но в душе Димова шевельнулось что-то похожее на тоску по тем давним тяжелым годам. Можно ли испытывать тоску по голодному детству? — подумал он. Но в памяти осталось не ощущение голода, а вкус хлеба тех лет. А в том тощем от недоедания подростке было бесконечно много сил, и, вопреки всему, он был счастлив…
Вероника встала из-за стола, подошла к дверям веранды и посмотрела в темноту.
— Аська опять свой тайный костер зажег, — сказала она. — Огнепоклонник… Простудится он в конце концов в мешке на земле.
Бабка Устя собрала со стола карты, сложила их, выжидающе посмотрела на Димова. Да, сегодня она была не такая, как всегда. Взгляд ее не призывал к бою — любому бою по любому поводу. Невидимый коршун раздора сложил свои темные крыла. Во взгляде бабки Усти были только просьба и ожидание.
Димов понял: она хотела поиграть с ним в карты. Он знал, что сама она не выскажет вслух своего желания. Бабка Устя вообще никогда никого ни о чем не просила. Она сжимала в бледной, с синими жилками руке колоду затасканных карт и ждала. Но мысли Димова опять скользили в опасной близости от боли, и ему хотелось только поскорее уйти из-за стола и остаться одному.
— Что с ним будет? — сказала Вероника, продолжая смотреть в темноту, туда, где горел костер Анисима.
— Он вырос честным человеком. Я это знаю, — твердо сказала бабка Устя. — Остальное не имеет значения.
— Дай-то бог, — сказала Вероника.
Она повернулась и ушла с веранды в комнату. Скрипнула дверца шкафа, что-то со стуком упало. Вероника напевала, и голос ее был негромким и счастливым.
Что же мучило ее целых две недели? Может, это действительно было связано со мной? С моей болезнью? — подумал Димов. Вероника напевала, передвигала стулья, скрипела дверцей шкафа — хозяйничала. Она всегда хозяйничала шумно.
Димов встал. И бабка Устя разочарованно положила на стол свою затрепанную колоду, вытащила из волос шпильку и принялась с независимым видом выковыривать ею окурок из мундштука.
