Уходя к себе, Димов чувствовал ее укоризненный взгляд. Ему показалось, что бабке Усте сегодня особенно хотелось поиграть с ним в карты, что сегодня для нее это было почему-то особенно важно. Ему стало жаль старуху, но боль опять подкрадывалась к нему, и круг лампы на столе в его дачном рабочем кабинете казался ему единственным спасением.
Он сел, нажал пальцем кнопку на подставке лампы. Тысячу раз за свою жизнь он проделывал это. И легкий щелчок выключателя всегда как бы завершал очередной трудный или вполне обыкновенный день. Оставшийся до сна час-полтора можно было прожить по-своему.
Где-то в середине этого длинного, навсегда завершенного и уже принадлежавшего прошлому дня остался Миша Пастухов, неожиданно вошедший в его жизнь и навсегда исчезнувший из нее. И старик Удочкин, прочно вбивший в землю белый забор, несгибаемый в своем упорстве, в своей упрямой страсти копошиться на земле, не жалея себя в работе… А завтра Димову снова придется в маленьком зале суда решать чьи-то судьбы… Хватило бы сил решить собственную, горько усмехнувшись, подумал Димов.
Уже не было слышно голосов мадридских болельщиков, — видимо, матч окончился. Ветер по-ночному шуршал в кустах под окном. За тонкой стеной звучал голос Вероники — легкий, освободившийся от тревог. В открытую дверь Димов видел сидевшую за столом бабку Устю, ее носатый профиль. Она опять в одиночестве раскладывала пасьянс. Тонкая старческая рука, как всегда, описывала в воздухе медленную дугу, и на стол ложилась очередная карта. Но сейчас не казалось, что бабка Устя выкладывает звено за звеном цепочку чьей-то загадочной и нелегкой судьбы. В ее движениях не было обычной торжественной многозначительности. Мысли ее были очень далеко… Что видят сейчас ее черные, отрешенно застывшие глаза? — подумал Димов. Наверное, что-то очень давнее, из тех времен, которые для ныне живущих и здравствующих стали уже легендарными. Почему, подумал Димов, в старости человеческая память начинает возвращаться к давно минувшему? Вот и его память все чаще, иногда в совсем неподходящие моменты, оживляет то, что было десятилетия назад, упуская недавнее.
Да, в худеньком теле того подростка, что сидел когда-то за столом над тарелкой с двумя темными, подмороженными картофелинами и куском бесценного военного хлеба, таились немалые силы. Их хватило на то, чтобы прожить еще три с лишним десятилетия, многое пережить и немало сделать. Конечно, те цели, которые ставились тогда, в молодости, оказались завышенными. Но Кравцов прав: наступает время, когда оцениваешь сделанное, трезво соотнося его с тем, что мог сделать в силу своих способностей.
Да, было время, когда и его, Димова, волновали проблемы честолюбия и славы, успеха и денег. Однако в какой-то момент он сделал выбор: его вдруг начал устраивать скромный достаток, спокойное ощущение себя в мире. Ему нравилось оставаться самим собой. Сверстники обгоняли его по карьерной линии, жили богаче, обзаводились машинами, учеными степенями, — Димов был к этому равнодушен. Его могли считать неудачником. Сам себя он неудачником не считал. Ему нравилось работать в издательстве, нравилась его причастность в выходу серьезных книг, нравилось быть в центре современной научной мысли… К чести Вероники надо было сказать, что она тоже не считала его обойденным. Во всяком случае, что бы она ни думала по этому поводу, она ни разу не упрекнула его, и Димов был благодарен ей за это. Вероника принимала его таким, каков он есть. Может быть, именно это было главным, что так прочно связывало их все эти долгие годы?
За окном были темные деревья и кусты и ночное небо, не стесненное городскими стенами, не перечеркнутое проводами, — вечное небо над вечной землей. Старушка, сидя на веранде дачи, раскладывала пасьянс. Счастливый женский голос негромко напевал за стеной.
Никогда, подумал Димов, он не сможет сказать Оле, ч е г о лишила его она… И не бывает счастья на чужой крови, во всяком случае, он не понимает такого счастья. Руки его стали бездумно наводить на столе привычный порядок. Он отодвинул вправо стеклянную пепельницу, подправил стопку книг, лежащих слева…
Тогда, после больницы, прежние силы вернулись к Димову довольно быстро. И, встретившись с Олей, он ничего не сказал ей о чувствах, которые вызывали у него ее записки на сложенных вчетверо листках из блокнота. Он выжил, и жизнь вернулась к нему, и ему так же, как и Оле, опять были нужны слова о любви…
Димов выдвинул нижний ящик письменного стола, вынул из него аккуратно сложенную фланелевую тряпку, стал стирать осевшую за день на поверхность стола пыль. Его руки требовали движения, — когда ему бывало плохо, его руки всегда требовали движения. Он вытер пыль, заново переложил на столе стопку книг и рукописей… Он думал: старость — это когда человек начинает жить тем, что есть, а не тем, что будет. Банальная истина. А что же есть у него?
