— Сказала все, что я о ней думаю, — Алька зло усмехнулась. — Был шум, гам и тарарам. Почти с битьем посуды. Чаепитие сорвалось. Валька тоже потерял терпение и стал кричать на нее. Но вопрос был поставлен железно: или я признаюсь, что я подлая тварь, и остаюсь в доме, или беру чемодан и выкатываюсь. Я взяла чемодан и выкатилась.
Алька присела на диване, сердито отстранила от лица зеленые вьющиеся стебли, свисавшие из подвешенного на стену горшка.
— В этой комнате чувствуешь себя, как макака в джунглях, — сказала она.
— Да, история действительно противная, — сказала Светлана Николаевна.
Алька передернула плечами:
— Я ей говорю: «Не смейте меня оскорблять», а она усмехается. И уверена, что видит меня насквозь, что у нее душа настоящая и чистая.
Алька снова потянулась за сигаретой, но Светлана Николаевна отобрала ее у нее.
— Хватит дымить, — сказала она. — И между прочим, умываться и причесываться надо в любом случае жизни. А так ты и в самом деле похожа на макаку в джунглях.
— Сколько вам было лет, когда вы вышли замуж? — спросила Алька.
— Девятнадцать.
— А ему?
— Столько же.
— И у вас была своя квартира, большая зарплата и всякое такое?
— Нет. Он был матросом, а я студенткой. А комнату, вроде чулана, мы снимали. И питались почти только одними кукурузными лепешками и мандаринами.
— Мандаринами? Это неплохо: выйти замуж, жить в маленькой комнате и есть одни мандарины. Тоже красиво, для тех, кто понимает.
— Да, — сказала Светлана Николаевна. — Только с тех пор я их совсем не ем.
— И богатых родственников у вас не было?
— Нет.
— Ну вот! Так какого черта всем от меня надо?
— Были другие времена, Алька… Анна Митрофановна права в одном, и не смотри на меня, пожалуйста, зверскими глазами: вам с Валентином надо рассчитывать только на самих себя. Дело складывается так, что с женитьбой вам действительно лучше пока подождать.
— Но вы ведь не ждали?
— У нас не было времени. Ждать я должна была потом. И готова была ждать и год, и два. А получилось, что я прождала двадцать пять лет и, кажется, теперь уже буду ждать всю жизнь.
Алька притихла и сочувственно посмотрела на Светлану Николаевну. Но лицо у той было спокойное.
Алька встала, прошлась по комнате, подошла к магнитофону. Заметив недовольный взгляд Светланы Николаевны, сказала:
— Я — потихоньку… Интересно, до скольких лет надо прожить, чтобы тебя перестали учить все, кому не лень?
Музыка развеселила Альку. И вообще настроение у нее менялось быстро. Она танцующим шагом, притопывая маленькими туфельками, прошлась по комнате. Магнитофон наигрывал что-то бойкое. Алька тихонько поводила коленками, тоненькое ее тело как-то очень странно надламывалось в талии. Она веселилась.
— Что же будет дальше? — спросила Светлана Николаевна.
— Не знаю, — беззаботно сказала Алька. — Есть, правда, один вариант. Тетка будет в восторге, дядя тоже. Могу доставить им удовольствие.
Она, танцуя, прошлась по комнате, остановилась перед Светланой Николаевной, притопывая.
— Ему тридцать два года, — сказала она. — Тринадцать лет разницы — в самый раз. Он порядочный, с квартирой, зарплатой, машиной. Художник. Рисует картинки для книжек. Зверюшек всяких. Называется ан-н-нималист. Во! Жена анималиста! Звучит? Только досада, что он, наверное, меня нарисовать не сможет. А было бы здорово! Для выставки в Манеже: «Портрет жены художника». Все закачались бы! Это первый вариант. А второй: пойти на макаронную фабрику и переехать в общежитие.
— Почему именно на макаронную?
— Потому что на свете нет ничего скучней макарон. Длинные, серые… С детства не выношу макароны.
Алька веселилась, а Светлана Николаевна смотрела на нее, на тоненькую ее фигурку, растрепанные золотистые волосы и серые от туши подтеки слез на щеках, и думала о том, что Алька вполне могла быть ее дочерью.
— Расскажите что-нибудь про какого-нибудь убийцу, которого вы сейчас защищаете, — не переставая пританцовывать, попросила Алька. — Очень люблю про убийц.
— У меня нет сейчас таких дел, — сказала Светлана Николаевна. — Я сейчас вожусь с одним парнем. Паршивенький парень. А потом еще есть дело о хищении стеклотары. Пустых бутылок, иначе говоря. Скучно, хотя и пахнет тысячами. Но про это я тебе не буду рассказывать. Не хочется. Ни про что не хочется сейчас рассказывать.
Недавно один человек спросил меня, была ли я счастлива в жизни после того, как потеряла тебя. Ответить на этот вопрос оказалось нелегко. Очень уж неуловимое я зыбкое это понятие — счастье.
Я, например, люблю свою комнату. Это мой дом — он мог бы быть нашим. На стене висит твой портрет. А вокруг мои книги, мои вещи.
Какое облегчение иногда спрятаться здесь ото всех, закрыть дверь, зажечь нежно-желтый торшер и быть одной, одной… И с тобой. А потом, соскучившись, нагрянуть вдруг к друзьям, увидеть их славные лица и говорить с ними, говорить, спорить.
