— Нет… Мне и без всякого объявления хотелось говорить шепотом. Иконы, а лица на них такие грустные. И свечи. Четыре гроба с покойниками. Хор поет. Отпевают. И хотя они мне совсем чужие, эти, что умерли, я чуть не заплакала. Прямо все дрожало внутри. От хора, от икон, от свечей. Лежат четверо. Лицами вверх. Цветы у щек. А со стен на них смотрят такие же лица, такие же темные. Представляете? И вроде они уже понимают друг друга. Мы — нет, а они понимают. Про что поют, слов не разберешь, и все равно слова красивые. И голубой дымок елкой пахнет. И все, что в жизни было, кажется глупым, кроме того, что здесь…
— С этим не шутят, — серьезно сказал Феликс. — Особенно не рекомендуется шутить тем, у кого, по их словам, нет прошлого.
Алька встряхнула головой, отгоняя воспоминания.
— А потом мы с Зинкой пошли в общежитие карандашной фабрики.
— Это еще зачем?
— Для будущего. Аптечным работникам не дают общежития. Может, буду делать карандаши. Тонкие для школьников, толстые красные для начальников. Резолюции писать: «Отказать», «Уволить».
Феликс, круто свернув вправо, проскочил перед самым радиатором тяжело ревущего самосвала, обошел троллейбус и стал у тротуара. Заглушил мотор, повернулся к Альке.
— Понравилось тебе в этом общежитии?
— Нет… Чистенько, светло. Девчонки симпатичные, нормальные девчонки. И все равно у них жизнь бездомная. У каждой своя койка, тумбочка, а…
Она постепенно смолкла под пристальным взглядом Феликса. Когда он смотрел на нее так, она особенно остро понимала, насколько он старше и умнее ее. Под этим его цепким и внимательным взглядом ей делалось неловко, словно она в чем-то провинилась, сделала что-то нехорошее.
— Мы с тобой когда познакомились? Год назад?.. Верно? — сказал он. — И в общем я про тебя ничего не знаю… Откуда ты взялась? Шла вечером по улице Горького, помахивала сумочкой, глазела по сторонам. Зачем шла, куда, про что думала? Все оказалось просто: «Добрый вечер». — «Я с вами не знакома». — «А разве нельзя познакомиться?» Помнишь?.. А потом ты сбежала от меня из «Арагви». После того как все было съедено и выпито. Такая приличная, умненькая была девочка весь вечер — и «крутанула динамо» по всем правилам: не пожалела оставить на столе пачку своих сигарет, — мол, выхожу на минутку, сейчас вернусь. Что я должен был о тебе думать?
Алька сидела молча. Любого другого она сразу бы отхлестала по щекам за такой вопрос, а сейчас сидела не шевелясь.
— Только ты была дура и забыла, что при мне там же, в «Арагви», назвала свой телефон знакомой девчонке. Так ведь? Я час просидел за столиком, ждал и смотрел на эти сигареты. Самые дешевые: «Памир». Черт его знает, как потом все получилось бы, если б это были «БТ» или «Трезор»… Так вот, я смотрел на эту помятую пачку, а потом подумал: девчонка хочет казаться шикарной, а курит «Памир». Вот она вышла вечером. Идет по городу, ищет чудес. Вечер в ресторане, наверное, для нее счастье. И вот она его получила. И теперь там радуется, что все так удачно вышло, и не испытывает никаких угрызений совести. И мне стало смешно, и я подумал: а для чего, собственно, мы, мужики, существуем на свете, если не для того, чтобы делать вас счастливыми? На один вечер или на всю жизнь. Как потребуете. И из балбеса, которого обдули, я превратился в «дарящего счастье».
— Между прочим, меня совесть тогда очень мучила, — тихо сказала Алька.
— Но до этого тебе было хорошо, весь вечер?
— Нет… Я ведь с самого начала решила удрать. Потому что знала, чем все должно кончиться, если не удеру… И ничего мне в горло не лезло. Ни это самое сациви, ни все другое… Даже колени от страха дрожали… А сигареты — я не нарочно, я их правда забыла. А потом очень злилась, потому что никак не могла заснуть, а курить было нечего.
— Ну вот, — грустно усмехнулся Феликс. — Из волшебника я опять превратился в дурака.
— Нет, нет, — поспешно сказала Алька. — Когда вы мне потом позвонили, я сначала испугалась, сама не знаю чего. А после мне стало хорошо, что вы не рассердились. И этот вечер я все равно запомню.
— А какие у тебя сейчас сигареты в сумочке?
— Никаких… Только не надо ни о чем расспрашивать.
— А я и так знаю, что тебе нехорошо. Ты всегда звонишь мне и возникаешь, когда тебе нехорошо. Я для тебя вроде доброго кюре… Ты ведь даже ни разу за год никак не назвала меня: ни Феликсом, ни Феликсом Андреевичем, на худой конец.
Алька молчала.
— А когда-нибудь ты и вовсе улетишь от меня. Только вместо пера оставишь, как тогда, помятую пачку сигарет или… патрончик от израсходованной губной помады…
— Поедемте дальше, — жалобно попросила Алька. — А то эти ваши искатели совсем загнутся там на своем кефире.
— А мы уже приехали. Мы стоим возле их дома.
Они долго спускались со своими пакетами по цементной лестнице в глубокий подвал нового многоэтажного дома. Остановились перед обитой железом дверью с какой-то средневековой кованой щеколдой. Странно выглядел на этой двери современный пластмассовый электрический звонок.
— Подземный храм искусства, — сказал Феликс, нажимая кнопку.
