Алька покосилась на него с подозрительностью: тоже притворяется? Феликс улыбался, голос его звучал шутливо, но он не притворялся. Он вообще никогда не притворялся, Алька это знала. Еще один человек никогда не притворялся: Светлана Николаевна.
Теперь они ехали в потоке машин вверх по проспекту Маркса. Тонкие в запястьях, с длинными пальцами руки Феликса лежали на баранке, и смотрел он не на Альку, а вперед, на дорогу. И говорил в прежнем шутливом топе:
— Помнится, я разъяснил тебе, что глоток воды не имеет для меня вкуса, если не твои руки подносят кружку к моим иссохшим губам. Поэтому у тебя нет права исчезать.
Он говорил, посмеиваясь над своими словами и над самим их смыслом, говорил, как говорят в театре. А Алька все равно знала, что он говорит правду.
Он сидел в профиль к ней и смотрел перед собой. У него было оливковое лицо, тонкий нос и красивые руки… Если б только он не был таким старым — тридцать два года! И если б губы у него не были с фиолетовым оттенком. Почему у всех смуглых людей губы фиолетовые? Несправедливо с ними обошлась природа, — это же некрасиво. И лунки ногтей у него тоже фиолетовые.
— Куда мы едем? — спросила Алька.
— Пока просто вперед. Но имеется возможность сделать одно доброе дело, если ты не против. У меня есть два друга. Скульпторы. Они сделали по заказу памятник одному видному деятелю. Вырубили бюст из какого-то самого твердого на свете камня. Все как надо: нос, рот. А ушей нет. Когда комиссия спросила, почему это, Анатолий им разъяснил, что, поскольку данный деятель не являлся музыкантом или композитором, уши в его облике — не главное. Их раздолбали на обсуждении, работу не приняли. Теперь они сидят у себя в мастерской без заказов. Подозреваю, что на одном кефире и городских булочках.
— Они что, абстракционисты? — спросила Алька.
— Нет, ищущие.
— Ищущие? — Алька пожала плечами. — Искали, искали и потеряли у человека уши?
Феликс засмеялся.
— Я сегодня продал «Мурзилке» трех зайцев, лису и волка, — сказал он. — Все с ушами, хвостами, клыками. Как полагается… Заедем в «Гастроном», возьмем чего-нибудь покалорийнее и поедем к ребятам. Трудно натощак месить глину и обтачивать камни… Накормим?
— Накормим, — сказала Алька.
Ей всегда бывало легко с Феликсом, если он только не говорил о своей любви.
Алька давно заметила, что на свете существуют люди, которых нельзя обидеть. И не потому, что они слабые или беззащитные. Просто они сами никого не обижают. Живут не притворяясь, улыбаются приветливо, заботливы, потому что их в самом деле заботят чужие судьбы. Веселые или грустные, они всегда остаются самими собой. Возле них чувствуешь себя надежно.
В «Гастрономе» Феликс сказал Альке:
— Советую придерживаться принципа: если хочешь купить кому-нибудь что-нибудь, купи то, что с удовольствием купил бы себе. Что ты хочешь?
— Все, — сказала Алька. — Я сегодня еще не ела.
— А больше всего — что?
— Вон той серой колбасы, ливерной, самой дешевой. Тетка ее никогда не покупает. Говорит, что она — из отбросов. А я ее люблю.
— Хорошо. Дальше?
— Консервы «Треска в томате». Тетка говорит, что вся морская рыба облученная… Треска — морская рыба?
— Я вижу, что вкус у тебя формируется определенным образом: чего не любит тетка, любишь ты. И наоборот… Буженину она ест?
— Да.
— Я тоже, к сожалению. Придется купить.
— И Валентин любит буженину. Хотя он все любит, что можно пожевать.
— Кто этот Валентин?
— Два дня назад он был моим женихом, — сказала Алька.
Феликс исподлобья посмотрел на Альку.
— А теперь? — спросил он.
— Теперь он мне никто.
— Значит, все в прошлом?
— У меня со вчерашнего дня нет прошлого. Я от него отказалась, — беззаботно сказала Алька. — Есть только будущее.
— А я там есть, в этом будущем?
— Вы?.. Не знаю.
— Ладно, — помолчав, сказал Феликс. — Не будем отвлекаться. Колбаса из отбросов, облученная треска, буженина и…
— Пожалуйста, сыр. Очень люблю пошехонский.
Когда они сели в машину и сложили пакеты, Феликс спросил:
— Что же все-таки происходило с тобой эти два месяца? Ты действительно собиралась замуж?
— Да.
— Это окончательно сорвалось?
— Да.
— И ты сумела разлюбить его за два дня?
— Не знаю…
Феликс опять мельком, исподлобья глянул на Альку:
— Как дядя и тетка?
— Нормально.
— А как спрос на сульфадимезин и тройчатку? Возрастает или падает?
— На уровне, — сказала Алька.
Они выехали на Садовое кольцо и двигались теперь в синеватом бензиновом чаду среди рева моторов и шуршания шин куда-то к сторону Таганки.
Феликс замолчал. Оливковое лицо его стало серьезным. То ли он раздумывал над словами Альки, то ли был поглощен тем, как провести машину в густом потоке грузовиков, троллейбусов, такси.
— А сегодня утром я была в церкви, — сказала Алька.
— Зачем?
— Просто так, посмотреть… С Зинкой. Она никакая не верующая, но ходит в церковь и носит крестик. Говорит — современно. Мы с ней пошли в нашу, у «Сокола». Всехсвятскую.
— Ну, и как тебе там?
— Смешно. Висит объявление на голубом стекле серебром, как в учреждении. А на нем написано: «Просьба соблюдать в храме благоговейную тишину».
— Только смешно?
