За стол сели тесно, локоть к локтю. И тетка сразу же запела: «Кушайте, дорогие гости!» И лицо у нее и правда было приветливым. А может, она не такая уж и плохая? Размах у нее все-таки есть.
Дядя сидел в дальнем углу стола, неудобно примостившись на табуретке. Он всегда, когда приходили гости, сидел в сторонке, молча поглядывал на всех добрыми глазами, подергивал своим хрящеватым длинным носом, с готовностью пододвигал гостям блюда, салатницы. А Алька все равно думала: «Считает, старый черт!»
А ведь было время, когда она не могла с вечера заснуть, пока дядя Петя и тетя Надя не поцелуют ее. Когда же стали они для нее чужими?
Дядя Боря налил, себе большую рюмку водки.
— Налейте и мне, — сказала Алька.
— Мала еще, — ответил дядя Боря.
— Все меня воспитывают, время от времени… А что вы знаете про то, чем я занимаюсь в остальное время?
Тетка встала во главе стола с полным бокалом красного вина. Видно было, что она волновалась. «Из-за меня волнуется», — подумала Алька, и на секунду в душе ее шевельнулось раскаяние.
— Дорогие гости, — сказала Надежда Алексеевна, — первым тостом предлагается выпить за уважаемого нами всеми, нашего дорогого Трофима Терентьича!
Трофим Терентьич запротестовал, но за столом поднялся шум, все заговорили разом, уговаривая его не противиться, принять честь. Больше всех старался худой Тит. Бог его знает, какая ему — райфининспектору — была корысть от профессора. Наверное, он просто уважал звания.
Трофим Терентьич смирился. Все выпили.
— За профессора так за профессора! — сказала Алька.
Дядя Боря проследил, как она лихо, не поморщившись, выпила рюмку водки, сказал:
— Не нравишься ты мне сегодня, Александра.
— А я многим не нравлюсь… Надька, не сиди, как мумия. Ешь! И что ты такая тихая, будто на тебя один раз на всю жизнь цыкнули?
Надя виновато посмотрела на Альку:
— Я ем, Аленька, но что-то аппетита нет.
— И как ты можешь работать с моей теткой?
— Она хороший директор… У нас порядок… Строгость. И к детям она добросовестно относится.
— К детям, может быть, — подумав, сказала Алька. — Она вообще добросовестная.
За столом наступила тишина, слышалось только позвякивание ножей и вилок, да тетка время от времени начинала шумно уговаривать кого-нибудь отведать холодцу или салату.
Трофим Терентьич тщательно вытер губы салфеткой и попросил слова.
— Вы вот выпили здесь за самого старого, — сказал он. — Насколько я понимаю, я здесь самый старый. Спасибо за уважение… А теперь я предлагаю выпить за самую молодую.
Он пошевелился на стуле, устраиваясь поудобней и, видимо, собираясь произнести солидную речь. Про Трофима Терентьича кто-то как-то сказал, что если он начинает говорить, то говорит ровно сорок пять минут — академический час. Привычка лектора.
Он посмотрел через стол на Альку и продолжал:
— Я предлагаю выпить за Александру. Мы все ее знаем с детства. Была девчонкой, стала девушкой.
— Закон природы, — сказала Алька. — Потом стану женщиной.
— Помолчи, — строго шепнул дядя Боря. — Не задирайся. Учись уважать возраст.
Трофим Терентьич опять шевельнул своими рыжими бровями, подумал над Алькиными словами и улыбнулся:
— Верно, закон… Так вот, принято считать, что молодость — это самая счастливая пора жизни. — Он действительно говорил так, словно читал лекцию, и не спускал с Альки своих проницательных, многоопытных глаз. — Пожалуй, оно и верно. Однако есть во всем этом одно «но»! Молодость не только прекрасная пора жизни, но и самая трудная. Я бы даже сказал, мучительно трудная. Мне, как человеку, много лет работающему с молодежью, это хорошо известно.
Алька прислушивалась к гладкому, монотонному потоку его слов, и в душе у нее назревала озорная злость. Ну, что ему известно? И чего он уставился? Что он там понимает в молодежи?.. Но присутствие дяди Бори ее удерживало, и она сидела молча.
— Надо найти себя, определиться, — продолжал Трофим Терентьич. — Легко ли это? Нет… Вот многие и мечутся, мучаются. Что для нас, людей поживших, кажется ясным, для молодого человека является порой предметом мучительных раздумий…
Алька открыла было рот, собираясь прервать этот поток слов, но дядя Боря подтолкнул ее локтем в бок, шепнул:
— Цыть!
— Я хочу выпить за тебя, Александра! За твое счастье, за то, чтобы ты скорее определилась и нашла свое место в жизни. Место под солнцем. И дело, которому с удовольствием отдашь свои силы. Будь здорова!
— Благодарю за внимание! — скромно сказала Алька.
За столом становилось все шумней. И, как это бывало каждый раз, Любовь Михайловна и Анастасия Васильевна вдруг запели в два голоса «Среди долины ровныя». Пели они хорошо, но слишком тонкими голосами и так, что в ушах звенело.
У Альки от выпитой водки слегка кружилась голова. Пение и шум за столом все больше раздражали ее.
— Чего они все так орут? — спросила она дядю Борю.
— Не придирайся, Александра, — сказал он. — Веселятся люди.
— Паршивый народ, если со стороны посмотреть внимательно.
Дядя Боря хмыкнул, растянул в улыбке свой лягушачий рот, показывая по-мальчишески редкие, лопаточками зубы.
