– Мне сегодня выпало тяжелое испытание, – сказал он.
В этот вечер я впервые различил темные впадины под глазами этого человека, который вот уже двадцать лет был моим другом. Мне он всегда казался очень молодым, но сейчас он выглядел несказанно измученным. Эти круги вокруг глаз и потускневшая, морщинистая кожа руки, в которой он держал стаканчик с сакэ…
– Когда тебе за сорок, стоит чуть ослабить контроль над собой, и тут же появляются все признаки среднего возраста. Поэтому я стараюсь как можно больше гулять.
Со мной недавно было то же самое – кожа на руках сделалась тусклой, как у него теперь, – тогда по совету знакомых я некоторое время занимался упражнениями с деревянным мечом и отчасти вернул себе молодость.
– Но именно на прогулке мне и выпало тяжелое испытание, – добавил он спокойно, совсем не так, как говорил бы человек, жаждущий поскорее стереть из памяти напугавшее его событие. Наоборот, казалось, будто он пристально всматривается в далекое, милое сердцу воспоминание. Поэтому я переспросил:
– Сегодня?
– Да. Сегодня после обеда. Я снял для работы помещение в недавно открытой гостинице, неподалеку от университета, в районе старых особняков. Видишь ли, мне подумалось, что в перерывах между моими трудами будет так приятно побродить по улицам, где прошли наши студенческие годы. Ведь после войны мне еще ни разу не привелось спокойно пройтись по этим кварталам.
Значит, он оставил чемодан с бумагами в номере маленькой гостиницы и сразу вышел на улицу. В годы нашего студенчества этот особняк вовсе не был гостиницей.
В нем жила семья владельцев окрестных земель, принадлежавшая к древнему дворянскому роду. И теперь, выглянув из окна комнаты, где он поставил чемодан, он видел сразу под собой крутую узкую улочку, по которой в студенческие годы часто бродил вечерами, не отрывая глаз от яркого света, лившегося из окон дома. Этот отлогий, вымощенный камнями склон наводил его на воспоминания: ведь особняк, в котором он теперь поселился, некогда притягивал его юношеское воображение. Каждый год с наступлением осени во дворике особняка развешивались разноцветные бумажные флажки стран и устраивался банкет в саду. Ветер доносил волны музыки до тесной каморки, которую он снимал на втором этаже ветхого дома, и он оказывался во власти очарования далекой эпохи Мэйдзи.
Эти воспоминания и погнали его из гостиничного номера на улицу. Он, обычно с таким тщанием относившийся к своей работе, на этот раз оправдывал себя тем, что дела все равно не двинутся, пока он не привыкнет к новому жилью. И он отправился бродить по улочкам квартала старых особняков, где когда-то бывал каждый день. Здесь не было видно следов разрушений, причиненных воздушными налетами или Великим кантоским землетрясением, и в каждом доме, в оградах, амбарах неуловимо чувствовался дух старой эпохи. И вот спустя много лет мой друг, живущий деловым сегодняшним днем, обрел здесь покой и утешение. Вообразив, что вернулся во времена студенчества, он бродил по улицам, то прислушиваясь к звукам фортепиано, доносящимся из ближайшего дома, то провожая взглядом неброско, но безукоризненно одетую пожилую женщину с корзиной для покупок, пока та не повернет за угол и не скроется из виду. Когда он проходил мимо начальной школы, из ворот высыпала ватага детей с ранцами за плечами, и мальчики тут же начали драться мешочками с домашними туфлями. Эта сцена тоже напомнила ему студенческие годы. Когда-то он дружил с детьми, жившими по соседству, и часто вечерами играл с ними на улице. Эта улица, где прохожие встречались редко и почти не сновали машины, и по сей день хранила облик задворок эпохи. Он и не предполагал, что в послевоенном Токио остались такие кварталы. Их обитатели, видимо, и теперь живут, как до войны, неторопливо впивая все оттенки аромата тихой, безмятежной жизни. Так он думал.
И его охватывало поразительное ощущение – будто он смотрит в небывало длинный туннель времени.
Вскоре он оказался на перекрестке. Там, где кончался квартал особняков, шел асфальтовый тротуар и стояла такая же, как и встарь, табличка автобусной остановки. Подстегиваемый воспоминаниями, он перевел взгляд на эту табличку и вдруг увидел христианскую церквушку с запертыми, как и в прежние времена, зелеными деревянными воротами, словно
– И вот в то мгновение, когда я посмотрел на ворота, – продолжал мой друг, – вернее, в то мгновение, когда я перевел взгляд на ржавый засов, замыкающий створки ворот, я почувствовал, как меня охватил непонятный, неведомый мне дотоле страх, и я застыл на месте.
Мне было известно, что в студенческие годы он одно время подумывал, не стать ли ему христианином, и я спросил:
