— Варь, нам секса много не бывает. А если у женщины его и дома хватает, мужик внимание уделяет, подарки дарит, на руках носит, а она на сторону смотрит, то это шлюховатость. И уж извини, но если в твое собственное ещё кто совать станет, то это противно, — объяснил я свою позицию. Логично же, разве нет?
— Знаете, у меня такое чувство, что вы каком-то средневековье застряли со своими представлениями, парни, — Варя встала и упёрлась ладонями в столешницу. — То есть, вместо того, чтобы честно обсудить с любимой, чего тебе там дома не хватает, а чего много-много, проще налево сбегать? И получая от своей женщины все ее внимание и ласку, ты считаешь нормальным ещё и на стороне добирать? Или думаешь, что у женщин не вызывает такого же чувства брезгливости знание, что твой мужчина, выражаясь по твоему, куда-то там совал ещё?
На каждый ее вопрос Зима мотал башкой, но молчал, походу разумно полагая, что сейчас может за любое слово прилететь от его кошки. Варька только на вид мелкая, миленькая, блондинисто-кучерявая, характер там — мама не горюй.
— А зачем ей об этом узнавать, когда все по жизни в шоколаде? Живи себе и радуйся!
— Да потому что, все равно, так или иначе, но правда вылезет, Антон! И тогда или смиряться, проглотив обиду и боль, перестав уважать и себя и своего мужчину или все разрушать. Вот скажи, кто в своем уме на такое будущее с тобой подпишется?
— Вот и ты! Это что, общее у всех ба… девушек, сразу раздувать все до размеров мегадрамы?
— Ну уж извини, так мы устроены. Пока ещё несерьёзно и игрушки — это одно. А когда все всерьез становится, мы не можем уже жить одним днём и сиюминутным удовольствием. И если уж говорить о твоей позиции “живи себе и радуйся”, то что мешает так же поступать и тебе? Тебе хорошо с любимой, ты не желаешь видеть свое будущее без нее, так неужели ты не боишься потерять все самое ценное из-за сиюминутного желания хапнуть глоточек на стороне?
— Мне не понятно, почему этот глоточек вам нужно воспринимать, как повод объявить конец всему.
— Да хотя бы из все той же брезгливости снова прикоснуться к любимому, которого касался кто-то чужой! Ты хоть понимаешь, насколько легко подчистую убить женское желание и доверие? Что может быть более мерзким и разрушительным, чем понимание, что близкому человеку доверять нельзя? Что каждый раз вернувшись домой, он может вылез из чужой постели? Ты бы с таким мог жить? Хотел бы?
— Варя, я — мужик! — упрямо гнул свое, но внезапно так четко вспомнилось, как изменилась Маринка, после того как ей впервые меня заложили. Она тогда с подружкой своей в хлам разосралась, которая ей о моем загуле донести решила, но реально ко мне будто охладела, хотя я вокруг нее как только не вился, косяк заглаживая. А дальше уж пошло-поехало по нарастающей. Чем меньше у нас становилось секса, тем чаще я смотрел налево, чаще слухи доходили до Маринки и становилось все хуже. Ну а потом, она поймала меня по факту. И бросила. А я… на время сдох.
— Ты — упертый баран! — хлопнула по столу ладонью Варя. — Извиняться не буду. Все, я ушла, сидите дальше сами.
— Трындец, братан, не знал, что ты такой тугой мозгами, — пробурчал Зима, со вздохом проводив свою ненаглядную кошку взглядом. — Я уже проникся до того, что аж жопа вспотела от возможной перспективы, а ты все не просекаешь. Или прикидываешься? А может, Алиска все же проходняк для тебя, как и другие, зацепила чуток, но не настолько, чтобы мозгами просветлеть?
Алиска проходняк? Мой Лисенок, внекатегорийка моя, от которой фляга свистит и под ногами земли не чую — проходняк?!
— Ты мне друг, но ещё раз так про Алиску скажешь и я тебе втащу, — мрачно пообещал я. — Она жена моя будущая.
— Ну и какого хера тогда? — задал друг необычайно всеобъемлющий вопрос. — Ты не сечешь разве, что когда кто-то твой во всех смыслах, то и ты тогда чей-то? По другому никак.
— Она меня бросила.
— А ты взял и бросился? Серьезно, мужик? — фыркнул Темыч, чокаясь со мной.
— И правда, чего это я, — замахнул последнюю рюмку, зажевал и встал. — Спасибо за ужин и вообще… Пойду я, пока ещё не совсем ночь успею бомбилу на проспекте поймать.
— Стоять! Я провожу! — подорвался и Зима.
Как ловили тачку я помню, как за окнами поплыли фонари, сливаясь перед глазами — тоже. А дальше…
Разлепить веки удалось с большим трудом, башка трещала адски, во рту все пересохло. Потолок был мне незнаком, как и стены, лежать было жёстко, где-то неподалеку тихо бормотало, похоже телек.
Я резко сел, желудок тут же кувыркнулся, а память вернулась. Алиска!
— О, вы проснулись, Антон Федорович! — ко мне обернулся сидевший в кресле перед телеком вчерашний водила. Леонид. — Минералки холодной?
Я сглотнул сухим горлом, но мотнул башкой.
— Алиса… — просипел и закашлялся, отчего ребра тут же дали мне жизни.
