Через десять минут до ушей донесся плеск воды, и она нервно закусила губу: кто из них ушел в душ? Она, или он? Или, может, вместе? Льют на себя воду и жмутся к друг к другу, переступая с ноги на ногу в тесной кабинке. Идиллия.
Стоило спуститься на чужую землю, как окружающий мир разделился на две части: настоящую, и изнаночную. Изнаночная часть вдоль и поперек состояла из пульсирующих нитей: они как вены расходились по телу огромного организма и охватывали собой все. Ну ладно, почти все. Весь мир охватить внутренним взглядом все-таки нереально. Вопрос — когда и почему она стала видеть изнанку? Не может быть, чтобы это случилось совсем без последствий. Хоть что-то, но должно было отпечататься в памяти.
Бесспорно одно — Ози проснулся. Уйму лет он сидел внутри головы, перерастая из одного существа в другое, и набираясь сил. Правда, на Женины ноги его все-таки не хватило. А потом появились нити. Вполне закономерно и ожидаемо. Ведь Ози растет.
Ниточки бегут по стенам и мерцают золотистым светом — светом спокойствия и тишины. Тогда как ее собственные руки испещрены мелкими бледно-голубыми точками — страшно представить, что тогда творится в области сердца. Лиза машинально приложила ладонь к груди, и с облегчением вздохнула, услышав мерный стук. Все еще бьется. После всего, что было, это просто поразительно.
Кровать на втором этаже оказалась одноместная, с таким же измусоленным от старости синим покрывалом. Если не осматривать номер сквозь призму золотистых нитей, то ничего интересного в нем не было. Скукота.
Нащупав пульт от кондиционера, она защелкала кнопками, и комната наполнилась уютным гудением. Телевизор был только внизу, и сейчас он заработал. Так кто же все-таки сейчас в душе? Не выдержав, Лиза прокралась по лестнице, навалилась на перила грудью, и вздрогнула. Вытянувшись в полный рост и заложив руки за голову, на нее в упор смотрел Кирилл. Голый торс, прищуренные серые глаза, казалось, прожигали насквозь, а на губах застыла презрительная усмешка. А ведь в последний раз она видела его на журнальном столе, выпачканного слизью, скрюченного, беззащитного словно младенца.
— Явилась ровно через шесть минут. Как предсказуемо. Ты зачем сюда прилетела? Чтобы испортить жизнь собственной сестре? — он невольно покосился на дверь душевой комнаты, и нахмурил лоб.
— Не вижу причин для грубости. — Улыбнувшись, Лиза спустилась с лестницы, и чтобы чем-то занять руки, стиснула в пальцах пульт от телевизора: показывало три канала, и только один был русский.
— И почему именно я должна испортить ей жизнь?
— Не понял?
— Почему я, а не ты? Ведь ты с самого начала знал, на что идешь. Знал, что дома тебя ждет почти жена, мать твоих будущих детей. Как же так, дорогой? Зачем сваливать ответственность на бедную женщину, которая и так была обманута?
— Я ничего тебе не обещал.
— Ну да, конечно. Вот только ты не учел моего мнения. А оно у меня имеется, будь уверен.
Кирилл захлопнул рот, на скулах заходили желваки. Сейчас он дышал почти так же, как в номере отеля, — тяжело и отрывисто. И если когда-то ночью ему было хорошо, то в эту минуту он казался зверем, насильно загнанным в клетку. Поверженным зверем, который не выдержит, и когда-нибудь без сил рухнет на землю. Лизу так и подмывало спросить про галстук. Но вместо этого она сказала лишь одно слово:
— Пес.
«Я ведь не могу постоянно вздрагивать, когда вижу его. Не могу делать вид, что мне все равно. Потому что мне не все равно. И не потому, что он настоящий. Совсем не поэтому. Когда он смотрит своими серыми глазами, кажется, что он прекрасно понимает что происходит, только притворяется. Притворяется и смеется. Что значит этот смех на самом деле? Попытка подавить страх, спрятанный глубоко внутри?
Смех, как защитная реакция, некий подсознательный блок. Он как море, глубокое и бесконечное, плещется в темных зрачках. Смех, который скрывает маленькую тайну, принадлежащую только им, и Кристи никогда не узнать правды. Никогда не узнать, если она вдруг не захочет ей поделиться».
Одни и те же мысли, словно священный ритуал по утрам, стали привычным сигналом к действиям. Малейший намек на то, что в любой момент она может навсегда растоптать любовное гнездышко, дразнил и внушал чувство всесильности. Она позволяла себе забываться в мечтах и думать, что все получится, стоит только начать.
Наблюдая, как Кирилл крепко прижимает к себе сестру, Лиза снисходительно улыбалась: пускай мальчишка отводит душу, время перемен ещё не наступило. А обнимались они каждую минуту. Каждую гребанную минуту. Особенно раздражающе это выглядело у кромки воды — беленький песочек, идеально ровная линия горизонта, романтичный шепот волн, и чайки в пронзительно голубом небе.
Влюбленной парочке было наплевать на местных, которые назойливо сновали за линией ограничительного каната и вразнобой предлагали мелкие услуги и бесполезные, никому не нужные товары. Они просто не замечали никого и ничего — ненасытные, жадно поедали друг друга глазами, так, будто были наивными подростками, а не взрослыми, уже вполне состоявшимися людьми.
