Естественно они не помнили. Она и сама, если честно, не помнила, потому, что в глаза ни разу не видела, ни этого Саньку, ни его мотоцикла с дачей на болоте, но не могла же она им признаться, что всю ночь провела, черт знает где, где-то в метро, да еще и неизвестно с кем. С каким-то поволжским немцем, с каким-то типом, напоившим её, бросившим и даже не оставившим своего телефона. она решила правильно, что уж лучше врать про какого-то чужого Медведева, чем такой правдой убивать своих родителей. Вот она и врала, вот она и выкручивалась, но… Самое удивительное было то, что чем больше она врала, чем больше она, закручиваясь, выкручивалась, тем больше понимала, что они ей не капельки не верят. Они, её эти родители, не задали ей даже ради приличия хотя бы одного вопроса, малюсенького такого вопросика… И даже не то, что не задали, а и, вообще, не проронили еще не слова. В общем, вели они себя, более, чем странно, если не сказать больше, родители, назевается…
— Не верите? — Лика с надеждой посмотрела им в глаза. — Ну…пожалуйста, простите меня, дуру такую, — Лика почувствовала, что её глаза стали заполняться слезами. — Хотите, я перед вами встану на колени? Ну что мне сделать для того, чтобы вы простили меня?
Сказала она и в самом деле стала опускаться перед ними на колени, прямо на подол своего бархатного платья. И плевать ей было на весь этот маскарад и на то, что про неё все эти ряженные под Пушкиных и Лермонтовых клоуны со своими дамами и с их отсыревшими духами, могут здесь подумать. Лика вдруг поняла, вдруг почувствовала сердцем, душою, каким-то своим внутренним я, что она их теряет, теряет своих, самых дорогих для неё на свете людей и ничего с этим не может поделать.
— Не надо, — отец удержал её за руку и не дал опуститься. — Не надо этого делать.
— Почему? — Лика стала выпрямлять, готовые уже коснуться пола колени. — Вы меня прощаете?
— Ты ни в чем перед нами не виновата, девочка моя, — голос отца был глухим и, каким то, как её показалось, безжизненным и холодным, как, впрочем, и его рука, за которую она ухватилась. — Это ты нас прости…
— За что? — удивилась она и растерянно улыбнулась, смахивая слезу с левого глаза и, одновременно, размазывая по нему тушь с ресниц. — Вы то здесь причем?
— Уходи отсюда, — вместо ответа сказал он. — Тебе нельзя здесь оставаться…
— Почему? — удивилась Лика и оглянулась по сторонам, пытаясь в толпе отыскать Машку, упорхнувшую куда-то со своим новым кавалером. — Мне здесь очень даже нравиться, да и вы здесь. Я если честно, так соскучилась, а потом, мам, этот твой ответ с работы, что у тебя нет детей… Вы же простили меня, да?
— Да, да, да, — отец вдруг разнервничался. — Уходи, говорю, тебе скорее отсюда, пока еще двери не закрыли…
— Но почему, — Лика совсем растерялась, — почему я должна уходить, когда здесь так весело?
— Потому, что это не твой бал, потому что это не твоя свадьба, потому что…
— Какая еще свадьба, отец?
— Потому, что это бал мертвецов, а ты еще…
Договорить он не успел, а она не успела дослушать. Их разъединили, Лика даже не смогла понять как. Просто родителей оттерли куда-то в глубь зала какие-то бесцеремонные, совершенно не знакомые ей люди, танцующие и вертящиеся вокруг них. Она попыталась, было к ним пробиться, но вскоре поняла, что сделать этого не сумеет, по причине того, что они, вообще, потерялись из виду. Раздосадованная, она попыталась найти в этом дурдоме Машку, но и та тоже где-то здесь затерялась. Тогда, совсем расстроившись, Лика и двинула, подобрав слегка подол платья прямо к выходу. Не хватало ей, потом еще дома выслушивать, что она и здесь их не послушалась. В конце-то концов, она же была послушная девочка, и в школе и в университете училась только на отлично, подумаешь, немножко загуляла, ведь она же уже не маленькая… С кем не бывает!
Эпизод VII
«Жди, скоро буду, Лика!!!», — все так просто, дальше некуда. Лорман еще раз прочел надпись и поворошил носком своего армейского ботинка давно уже остывшее кострище. «Отлучилась пописать и не вернулась, — сделал он вывод, — как это на неё похоже. А ты думал, что она тебя здесь ждать будет, нужен ты ей, как же. Бросил больную девчонку умирать и отправился путешествовать в надежде, что она сама выздоровеет». Парень присел на корточки и потрогал угли рукою в надежде, что они еще теплые, но чуда не случилось, они давным-давно уже были холодными. «Не прошло и пол года как дикари сменили свое стойбище и теперь только черное кострище да непонятные иероглифы, нацарапанные каким-то неумелым художником на стене пещеры напоминали заблудшему путнику об этом. И если бы еще этот идиот мог читать, — продолжал издеваться над собой Лорман, — то он, наверняка бы, понял, куда его сейчас посылают. Но читать он не мог и поэтому совершенно не знал, что же ему теперь делать и куда бросать свои кости. Первый раз в жизни этот тупица пожалел, что родился таким недоумком», — Лорман в сердцах принялся ногами топтать кострище, расшвыривая носками в разные стороны его черные головешки.
