Когда с этим делом было покончено и состояние души после выброса отрицательной энергии хоть немного пришло в соответствие с окружающей её действительностью, настало время подумать о будущем. Прошлое осталось в прошлом, настоящее было темно, в прямом и переносном смысле, осталось уповать только на будущее… Лорман скривился, представив себе нерадостную картинку ожидающего его «счастья», особенно когда с сожалением вспомнил прошлое и по достоинству оценил настоящее. Тем более что ему сейчас, действительно, было, что оценивать, и над чем можно было подумать.
Выбравшись утром из завала, он первое время просто обалдело вдыхал в себя чистый воздух, щурился от дневного света и, вообще, смотрел на все закрытыми глазами. Было так хорошо, что в это даже не верилось, после всего пережитого то. В первые несколько минут после заточения, он даже не попробовал вставать на ноги, а так и застыл: на половину там, на половину — здесь… Граф Монтекристо собственной персоной после пяти дней отсидки! Только тот вынырнул в своем времени и такой шухер потом устроил своим бывшим завистникам и собутыльникам за все то былое и думы, что довелось ему пережить и передумать на своем острове в компании свихнувшегося миллионера, что им мало не показалось, а этот… Этот провел в заточении не так много времени, как прославленный воздыхатель «иномарки», но зато и вынырнул не в своем времени, и еще не известно, что хуже? Бедняга еще даже не знал, что здесь и пожаловаться то некому, а не то, что вендетту устраивать по-корсикански! Но для него это было сейчас не главное, ни о чем таком он даже и не думал. Какая вендетта, господа, полноте, дайте хоть отлежаться немного! Сейчас главное было для него то, что голова его была уже на воле, а что до ног, так им темнота и вонючие носки были совсем не страшны по причине того, что они ведь смотреть нюхать не умели.
Но, как известно, хорошее рано или поздно, но все равно заканчивается. Закончилось и его это «хорошее», причем так быстро, что даже не успело и начаться. Сначала уперлись в бока острые углы разбитых кирпичей и другого хлама, то есть всего того, на чем он валялся, затем заныли содранные ладони и пальцы рук, и в самом уже конце он вдруг «вспомнил», что у него очень сильно болит голова, а стенки желудка давно прилипли к позвоночнику. В общем, полный облом, сил не осталось даже на то, что бы хоть пошевелиться, не говоря уже о каких то других, более осмысленных действиях. Сил осталось ровно на столько, что бы отползти на более-менее ровную площадку и отрубиться. Не заснуть или отключиться, а именно — отрубиться, вырубиться на целых несколько часов, успев только подложить руки под голову…
Лорман поводил лучиком фонарика по полу в надежде, что может быть, Лика оставила еще какую весточку о себе, кроме корявой на стене надписи. Оказалось, что нет, кроме самодельного ложа из сидений, вытащенных им же самим когда-то из вагона да томика стихов какого-то француза с вырванными из него страницами, ничего больше здесь не осталось. Лорман поднял книгу и прошелся по ней пальцем. Зашуршали страницы, совсем привычно, совсем почти как в прошлой жизни. Он уже было собрался её выбрасывать, как вдруг его взгляд в ней за что-то зацепился. Он еще раз, но теперь уже более внимательно стал перелистывать книжку, пока, наконец, и не нашел, что привлекло его внимание. В самом конце, на обратной стороне обложки ровным, девичьим почерком, почти без помарок и исправлений, было записано стихотворение:
Ветер — похоронил дождь,
