Лорман не ответил. Ему бы тоже сейчас занять смелости не помешало бы, но ведь кто-то из них должен же был сейчас не бояться… Вот он и не боялся, в кавычках, конечно, рассказывая всякие небылицы.
— Эй, — позвала она, — чего молчишь?
— Не знаю — признался Лорман. — Я, если серьезно, вообще, ничего уже не знаю и ничего уже не понимаю, что здесь происходит и куда мы с тобой, в какую такую черную дыру провалились…
— И здесь нет никаких чертей?
— Кроме нас с тобой, — рассмеялся он.
Если бы он сейчас мог видеть её лицо, то он бы заметил, как оно все у неё пошло красными пятнами. Он трепался, а она ему почти уже поверила.
— Ты, ты…
— Пойдем, — вздохнул он и взял её за руку, — здесь где-то обязательно должен быть выход.
— Да?! — Лика со злость рванула её на себя и не сдвинулась с места. — Ты мне это уже сколько раз говорил сегодня? Сто раз, двести? На улице уже вечер, а мы с тобой все здесь лазаем как два шизоида и глазеем на эти раздолбанные достопримечательности, — она развела руки в разные стороны. — Сначала мы не могли выйти из тоннеля, все выходы завалило, а теперь… Что нам мешает это сделать теперь, когда мы выбрались на станцию! Где здесь выход? — почти кричала она, поворачиваясь на месте. — Или это снова не станция, — и она вырвала из его рук фонарик и побежала к краю платформы. — Тогда что это? Что это за еще один запасной аэродром в подземелье без света и людей? А стены, — и она скользнула по ним лучом света. — Плитка отлетела, все в саже, как будто здесь бомбы взрывали, а эти кострища на перроне… Здесь только наскальных рисунков не хватает на стенах: уродливых человечков с копьями и мамонтов, но мне кажется, что они скоро непременно появятся, если придерживаться твоей долбанной теории возвращения времени…
— Лик, — попробовал перебить её Лорман.
— Что Лик, что Лик… — передразнила она его, заводясь еще больше. — Еще минуту назад мы видели с тобой, как все здесь сверкало и шевелилось, а сейчас… Сейчас здесь стойбище первобытного человека! Мы с тобой перескочили с одного временного витка на другой. Жди, скоро здесь пещерные медведи появятся.
— Не появятся.
— Да? Они как раз и водятся в пещерах.
— Это не пещера.
— А что это по твоему, — закричала она в истерике, — станция метро, да?
— Да, — ответил Лорман, сам в это, веря очень слабо.
— И какая же это, по-твоему, станция?
— Таганская, кажется…
— Что?! — вырвалось у неё. Девчонке, явно, показалось, что она ослышалась. — Издеваешься, да? Какая это станция?
— Таганская, — повторил Лорман.
— Таганская? — все еще не веря в услышанное, переспросила Лика. — Ты сошел с ума, да?
Вместо ответа, Лорман подошел к ней, взял у неё из рук фонарик и, вернувшись на середину платформы, посветил на ближайшую стенку с полуразрушенным профилем героя— танкиста.
— Иди сюда, — позвал он её. — Узнаешь? — и, не дождавшись ответа, спокойно спросил: — Так кто из нас с рельс съехал, я со своей станцией, или ты со своими медведями?…
На минуту в метро стало очень тихо. Парень все еще светил на героический профиль военного, а девчонка подошла к стене и осторожно провела по нему рукой, счищая с него толстый слой пыли.
— Правда, — согласилась она, наконец, когда все его лицо было вычищено, — это он. Я его помню… Остальных, нет, а этого запомнила, по этим смешным, прижатым ушкам на шапке…
— Шлемофоне, — поправил ей Лорман.
— Все равно, — отмахнулась она. — Никогда не могла понять, зачем они нужны. Они, что их, когда сидят в танке, оттопыривают, что бы лучше было слышно?
— Интересная идея, — Лорман чуть не прыснул со смеху представив себе такого танкиста с растопыренными ушами за рычагами танка:
— Левее давай! — орет шоферу в левое ухо командир.
— Что-о?!
— Левее, говорю, давай!
— Что-о?!
— Теперь правее, — командир начинает орать в правое ухо. Как все-таки в армии у них все продумано!
— У них здесь капитальный ремонт, да? — Лика все еще пыталась осмыслить услышанное и увиденное, и все это подогнать под общепринятые рамки своего сознания. — Скажи: «да», не пугай меня еще больше…
— Наверное…
— А если нет, — не отставала она, — что тогда?
— Тогда? — Лорман задумался. — Тогда это конец света!
— Мамочки, — Лика опустилась на грязный, заваленный всяким хламом пол и вдруг, не в силах больше сдерживаться, разревелась.
