У меня грубоватый мужской голос, потрескавшиеся от работы и сухого воздуха руки. Запах плесени и холод земли подвального помещения заставляет моё тело покрыться мурашками. На старом деревянном столе лежит карбоновый кейс. Рядом с ним — небольшой пластмассовый бокс, внутри которого в жидкости, сильно бьющей по носу спиртом, плавает скальпель. Чуть правее лежат медицинские нитки и игла.
— Кхм-кхм, — собираюсь с мыслями я. — Саймон, сынок… — на глазах наворачиваются слёзы. — Я… Мы с мамой. Твоей мамой… — слёзы стекают по щекам к подбородку, уворачиваясь от крошечных волосков щетины. — Пожалуй, когда ты увидишь и услышишь это, не знаю в каких обстоятельствах это произойдёт, но знай, что мы любим тебя. Ты уже, наверное, знаешь, что мы не совсем твои родители, — я мну нижнюю часть лица свободной рукой, а затем нервно смеюсь. — Ну, а хотя, какая разница? Ты ведь знаешь, что мы любим тебя. Не обижайся на нас, пожалуйста. Знаешь, это не совсем гуманно так поступа…
— Крейз, ближе к делу, время может закончиться, — произносит Валентин.
Я смотрю на него и киваю. Молодое и красивое лицо, длинные опущенные до плеч волосы. Белый халат.
— Ну а что я должен сказать ему? — спрашиваю я на повышенных тонах. Руки начинают трястись.
— Скажи ему то, что сказал бы отец своему сыну.
Я выдыхаю.
— Сегодня пятое марта 2708 года. Если ты слышишь и видишь это, дорогой Саймон, ты уже наверняка встретился с Валентином. Он хороший мужик, ха-ха. Можешь считать его своим крёстным, — я опускаю взгляд на странную пластинку в своей руке. — Вот эта штука должна запечатать твою Пуму. Сейчас непростые времена. Катарсис бушует и проминает под себя Javelin. Хотя, пожалуй, если ты будешь смотреть эту запись, — я сморщился подумав, что запись — не лучшее слово. — Всё будет ещё хуже. Но я надеюсь, что ты никогда это не увидишь и мы справимся своими силами. Прости, что сегодня мама не пришла, мы стараемся не вызывать подозрений. Вот… Прости.
Последнее слово я произношу почти шёпотом. Закрываю глаза и прикусываю нижнюю губу.
— Всё. Что дальше? — спрашиваю я через время, обращаясь к Валентину.
— Теперь нужно внедрить замок в его тело. Ты всё подготовил?
— Да, в соседней комнате.
— Возьми скальпель и нитку с иголками.
Я делаю как он сказал, и мы идём в соседнюю комнату. По её центру стоит дряхлая медицинская тележка с колёсиками, на которой спит Саймон. Мой сын. Слёзы накатывают по второму кругу. Мы подходим ближе. Валентин берёт скальпель из моих рук.
— Лучше отвернись. Я позову тебя, когда ты понадобишься. Ты же хорошо его усыпил?
— Да… — растерянно отвечаю я и отворачиваюсь.
В этом подвале тихо, поэтому я отчётливо слышу каждое движение Валентина. Я представляю, как его рука медленно ведёт кончиком скальпеля по щеке моего сына. Становится страшно.
— Валь, ты только аккуратнее, ладно?
— Конечно.
Секунды тянутся, как мёд. Я обхватываю себя за предплечья и сильно, до боли, массирую бицепсы. Кручу головой во все стороны и переминаюсь с ноги на ногу.
— Ну что? — спрашиваю я.
— Иди сюда. Нежно вставь замок в разрез и вложи столько Пумы, сколько сможешь.
Я разворачиваюсь и вижу ровный разрез на правой щеке своего мальчика. Ноги подкашиваются. Я глотаю слюну и с трудом делаю шаг. Затем ещё один. Подхожу и скрупулёзно начинаю вводить тоненькую пластину, которую всё это время сжимал между большим и указательным пальцами. Закончив, я прикладываю ладонь к щеке.
— Я люблю тебя.
Очнувшись от испепеляющей боли в щеке я не могу понять, где нахожусь. Я, это снова я — Саймон. Голова раскалывается от странного чувства: я будто на несколько минут побывал в голове другого человека. Я видел, слышал, чувствовал и ощущал всё то же, что и он. Это был мой отец. Как бережно и как нежно он со мной обращался! От осознания, что никогда его больше не увижу, я начинаю рыдать взахлёб. Папа. Папа…
Кажется, что в жизни он никогда не проявлял столько нежности ко мне. Обычно это делала мама. Наверное, отцы всегда такие, им нужно держать лицо. Они держат эмоции в себе, а ситуацию под контролем, чтобы жена и дети могли поплакать и погрустить. Они не выпускают эмоции, пока не останутся наедине. Они, пожалуй, — сильные.
Несколько минут спустя слёзы заканчиваются. Не то, чтобы мне больше не грустно, просто слёзные железы перестают выделять их. Вскоре я услышал ритмичные звуки слева от меня: “тук тук-тук тук”.
— Да, — громко ответил я, после чего в комнату зашёл Валентин.
Я лежу на красивом закруглённом диване в конусообразной и хорошо освещённой комнате. Свет исходит справа. Я поверчиваю голову и в 20 метрах от себя вижу громадный кристалл. Сразу понимаю, что нахожусь на верхнем этаже главного здания.
— Как себя чувствуешь? Нормально? — спрашивает Валентин, подходя ко мне и присаживаясь рядом.
— Да.
— Ну и отлично! — радостно отвечает он, потирая, а затем хлопая, ладонями. — Слушай, — тон его голоса меняется. — У тебя наверняка множество вопросов. Собственно, поэтому я и пришёл, — он разворачивается ко мне, закинув одну ногу на диван. — Спрашивай. У меня действительно множество вопросов, и я не знаю с какого начать.
