Я стою на небольшом постаменте. Вокруг, когда-то бесконечное, когда-то занимающее весь горизонт и вертикаль, цветочное поле. Сейчас тут лишь пепел, обгоревшая земля и чёрные, как после ядерной зимы или извержения супер-вулкана, грязные и пыльные облака. Тут холодно. С неба сыплются осадки — снег вперемешку с мраморного цвета золой. Кругом тысячи и сотни тысяч могильных камней: круглые, овальные, квадратные, в форме креста. Я поворачиваю голову. Теодор. Он сидит на коленях, его тело скрючено в ужасающей форме. Плечи напряжены и подняты наверх, голова откинута назад так, что его застывшие без движеня глаза смотрят на меня. Грудной отдел позвоночника явно вытянут вперёд, а шейный и поясничный отделы натянуты назад. К его спине прикреплена страшная машина, издающая, бьющий по ушам, низкочастотный звук. У механизма за его спиной множество тонких лапок, которые обвивают тело Теодора с такой силой, что кожа кровоточит, и пять широких лап, состоящие из сотен соединённых в цепочку металлических пятиугольников. По одной на каждую из конечностей и одна, входящая в затылок. Он смотрит в мою сторону, но сквозь меня. Не знаю, видит ли он вообще. Существует ли до сих пор Теодор? Мышцы его челюсти напрягаются и расслабляются. Кажется, он посылает мне какой-то сигнал. Я прикасаюсь к его окровавленному лбу и проваливаюсь глубже.
Только что наши сознания лишь граничили друг с другом, а уже сейчас наши души сплелись в прочную верёвку…
* * *Чёрная, как его белки, темнота.
Мрак и тьма.
Ничего не существует.
Я заглянул в бездну, и она меня поглотила…
Вдруг голос, почти ангельский, совершенно спокойный и неуместный для окружения, если окружение “тут” — вообще существует:
— Привет.
Знакомый и такой родной голос.
— Тео, это ты?
— Мы, Саймон. “Мы”.
— Где ты?
— “Мы” — “Тут”. Бесконечный конец и конечная вечность. “Тут” почти не существовало меня, пока не стало тебя. Был лишь холод и образы меня там, с той стороны. А теперь мы “Тут”. “Мы”, пожалуй, в той части человеческого сознания, которой и не существует, пока существует человек. На сотни порядков глубже самого глубокого подсознания.
— Как дела, Тео?
Он ничего не ответил.
— Понимаю, у меня также. Я столько хотел сказать, столько спросить. А теперь мы “Тут”, — я замолчал, не имея понятия о том, что мне сказать.
Я молчал долго, но через секунду заговорил. “Тут” не существует времени, пространства. “Тут” ничего нет, кроме “Нас”, холода и тьмы.
— Тут холодно, — сказал я, после чего стало ещё холоднее.
— И темно, — ответил Тео, после чего стало ещё темнее.
— Ты ведь ещё в баре хотел мне всё рассказать?
— Но не смог, паразит в моём теле не позволил мне. Аеон наслаждался этим. Хоть я и знаю, зачем ему всё это, кажется, что на самом деле ему просто нравится играть с судьбами, телами и чувствами людей.
— Он ведь мог завладеть тобой в любой момент.
— Но не стал. Он наблюдал, смотрел, как драму и фильм ужасов.
Меня и моего тела “Тут” не существует, как следствие, не существует и болевых окончаний, чувств и ощущений. “Тут”, где холодно и темно, существуем только “мы”, как единое целое, но я чувствую холод и вижу тьму. “Тут” — становится ещё холоднее. “Тут” — становится ещё темнее.
