— Особенно ружье! Оно придает ценность всему остальному — женщинам, друзьям, вину и цветам. Оно очищает их, в ружейных бликах они смотрятся куда привлекательнее. Посмотри, какое оно большое, тяжелое, и в то же время в нем ничего лишнего, ни единого завитка, шурупика, выступа! Его формы не менее изысканны, чем у... чем у Селены! Посмотри на эти грани, нет, ты их потрогай, коснись этих изгибов, полюбуйся этим ласковым, послушным курком, изящным, как лепесток ромашки. Он такой невинный, так льнет к пальцу, у него такой нежный изгиб, он умоляет тебя — тронь легко, невесомо, так, чтобы ружье даже не почувствовало твоего прикосновения и не дрогнуло в руке, и ты поймешь, как он послушен и исполнителен! Прижми щеку к этому прикладу — и ты ощутишь исходящее от него тепло! Он предан тебе, готов породниться с тобой и навсегда стать твоим другом, защитником. А ствол! Строг и сдержан. Чист и огнедышащ! В нем суровая непреклонность, он не прощает оплошности, неуверенности, трусости. Если почувствует дрожь в твоих руках, будет презирать тебя, и никогда вам не стать друзьями. Да, он будет выплевывать все, что ему положено, но именно выплевывать, а не стрелять. И не требуй от него точности, самое большее, чего добьешься, — это снисходительного и вялого выполнения обязанностей. Но если он ощутит твою твердость, мужество, непреклонность... О, он полюбит тебя. Он сам исправит твою ошибку. Если дрогнет рука, поддержит ее, но ты этого даже не почувствуешь!
— Боже! — ужаснулся Шихин. — Ты поэт или убийца?
— Не вижу большой разницы. Многие настоящие поэты брали в руки оружие, когда в этом была надобность, когда только оружие могло сказать окончательное слово. А я... Я ни то, ни другое... Я механик. Люблю железки, и мне нравится, когда они в порядке. Им это тоже нравится.
— Врешь, Илья. Прибедняешься.
— Не без этого, — захохотал Ошеверов. — А как же иначе, Митя! Прибедняться, прикидываться дураком, чтобы, не дай Бог, никто не принял за порядочного, — это наша национальная черта. Ты заметил, мы все слегка придуриваемся, притворяемся худшими, чем есть на самом деле, стараемся выглядеть невеждами, ворами, пошляками, и... И постепенно ими становимся. Это от нас уже не зависит. Почти век живем в странных условиях, когда дураку, подхалиму, сволочи легче выжить, легче выбиться в люди. Несколько поколений честных, гордых, умных уничтожено. Им придумывали вину и расстреливали. В результате таланты прикидываются дураками и уже не могут иначе. Но зато как прикидываются! И нужно еще несколько поколений, чтобы дураки, гении, подонки снова расселись по своим местам. А пока придуриваемся, пьем, блудим и больше всего боимся, как бы кто не заподозрил в нас ум, честь, гордость. Люди наверху дают пример самой беззастенчивой лжи, показывают пример безудержности в получении благ, они спесивы и, прости меня, глупы. А те, для которых льготы действительно безразличны, вынуждены их хватать, чтобы выжить. Прикидываются не только дураками, ной злобными, жадными, бездушными. Чтобы выжить, Митя, чтобы выжить. И это уже в крови, в генах. Может быть, не навсегда, но на несколько поколений вперед мы надежно обеспечили себя пакостниками и доносчиками... — Ошеверов замер, приложил палец к губам, тише, дескать, и тут же нарочито громко, не зная, с какой стороны прозвучит ответ, спросил: — Вася, ты со мной согласен?
— С тобой трудно не согласиться, — тут же прозвучал голос Васьки-стукача.
— А мои мысли опасны?
— Мысли всегда опасны, если они настоящие... Смотря для кого.
— Для меня, например? — продолжал спрашивать Ошеверов, тараща глаза в пространство сада.
— Конечно, в первую очередь мысли опасны для автора. Окружающая действительность вынуждена как-то защищаться, — голос Васьки-стукача звучал словно бы ниоткуда и отовсюду одновременно, словно в самом деле заговорила окружающая действительность.
— А как ты думаешь, они станут известны в заинтересованных кругах?
— Мысли трудно скрыть... Их не запрешь, не спрячешь...
— Другими словами, можно считать, что они уже там?
— Да, — просто, как о чем-то само собой разумеющемся сказал Васька-стукач и показался наконец из двери — печальный, с разновеликими усами и честным взглядом, который не вилял и не ускользал в сторону, как у некоторых литературных злодеев. Васька медленно спустился в сад и скрылся между деревьями, изредка безвольно касаясь рукой листвы и, похоже, находя в этом радость общения с природой.
— Как все-таки приятно иметь своего надежного стукача — пробормотал Ошеверов. — Стукача, на которого можно положиться, которому можно доверить и жизнь свою, и судьбу... Лишнего не скажет, зря не оговорит, все сделает добросовестно, без злобы... Повезло нам все-таки с Васькой, другим знаешь, какие достаются... С три короба наговорят, лишь бы самим выглядеть для государства незаменимыми... Как ты думаешь, патроны остались пригодными?
— Вряд ли... Наверняка больше десятка лет провалялись на чердаке.
— Пужанем наш слабонервный народ, а? — засмеялся Ошеверов, вкладывая патрон в ствол.
