Гости исправно восхищались участком, и в самом деле прекрасным участком пятьдесят метров в длину и пятьдесят в ширину, а если честно, то он был почти вдвое меньше, но это тоже очень много, потому что сейчас и такого не достать, во всяком случае Автор уж многие годы мечтает обрести в тех же одинцовских или прилегающих к ним лесах какую-нибудь халупу, и ничего не получается. Хотя и завел он знакомство с председателем Валентиной Матвеевной, красивой и волевой женщиной, превосходно разбирающейся во всех сложных и многозначных проблемах города и района... Замечаете? Не жалею слов! Но знаю наверняка — ничего не получится. И к ее помощнице, очаровательной жизнелюбивой женщине, сохранившей все свои формы и все свои желания, тоже ходил на поклон и мордой своей поганой улыбался и лебезил. Не помогло. К самому секретарю Сергею Федоровичу, прекрасному человеку, душевному, самоотверженному в деле, которому без колебаний доверил бы самый высокий пост в государстве, тоже на поклон ходил. Всем свои книги дарил — все пытался показать, какой Автор значительный да замечательный человек. И ни фига. Ни фига, ребята. Хотя в Московской области сорок тысяч деревень и в каждой стоят заколоченные дома, а часто стоят целые заколоченные деревни... Завалящую избушку приобрести, чтоб в ней запереться на зиму да переписать еще разок рукопись... Невозможно. Только стон из души, и ничего более. А в одинцовских правительственных кругах и поныне рады видеть Автора, творческими успехами интересуются, новых побед желают. Нобелевскую премию готовы вручить немедля... Но не более.
А что может написать человек, какие-такие истины и образы он извлечет из своего подсознания, втиснувшись, как сказал поэт, между шкафом стенным и гостиничным тусклым трюмо? Хватит ли у Автора сил подавить в себе естественное недоброжелательство, хватит ли у него сил воспарить над бытовыми своими неурядицами, над обывательской злобой и кухонной системой ценностей? Не знаю, ребята, не знаю. Стараюсь, слежу за собой, каждое слово на вкус, запах и цвет пробую, но не уверен, что нигде ничего не просочилось. Поэтому просьба — если поймаете на чем, не судите строго, не торопитесь выводы нехорошие делать. Кто может знать, что таится в нас, какие черные дыры в душах скрываются, какие сквозняки гуляют в этих дырах, какие чудища выглядывают из них, привлеченные запахом обид и беспомощности...
Ладно, значит, договорились, как только в ком-либо из шихинских друзей появится надобность, будем считать, что он уже здесь, что он в саду бродит и ждет не дождется, пока мы обратим на него свой взор и упомянем в рукописи.
Вкратце можно сказать, что прибыл Костя Монастырский с откинутыми назад волосами, будто до сих пор дул ему в лицо сильный встречный ветер, правда, волос оказалось поменьше, чем ожидалось, да и поседели они, и взгляд у Кости оказался не столь пронзителен, в общем, маленько постарел Костя, как и все мы в общем-то, как и все мы.
Кто еще? Гектор Емельянович — странная неопознанная личность, нечто среднее между проходимцем и борцом за справедливость. Он весьма охотно вступал в схватки, отстаивая честь доверившегося ему человека, мог отстаивать и его материальные и матримониальные интересы. Есть такие, есть, их немало, но они затаились, не зная, каким своим качествам отдать предпочтение, и с грустью сознавая, что попали не в то время, в котором могли бы расцвести и утвердиться. И потихоньку что-то отстаивают, потихоньку мухлюют, не добиваясь выдающихся результатов ни там, ни там. Подворачивается лихой заработок — не откажутся рискнуть и поставить на карту все, включая собственную свободу, а понадобится срочно скрыться — скрываются. И выныривают в других краях, в другом качестве. Гектор Емельянович был вхож в дом к Брежневу Леониду Ильичу, и однажды даже приготовил тому обед из трех блюд, одно время числился тренером чемпиона мира по шашкам Анатолия Гантварга, но случались и проколы — есть города, куда он не может появиться без риска быть опознанным и, простите, пришибленным.
Мы можем относиться к таким людям по-разному, можем их презирать, стыдиться, по пьянке, случается, восхищаемся ими, но когда нас прижмет, когда за нами погоня, когда уж в спину дышат, а кто-то затвор взводит или бумагу о всесоюзном розыске подписывает, — к ним идем. Не прогонят, не захлопнут дверь перед носом, испугавшись правосудия. Наверно, и такие нужны для полной гармонии общества. Что делать, вступаем мы время от времени в конфликты и с самим собой, и с непосредственным начальством, вон Митька Шихин умудрился даже в ссоре с государством оказаться.
