— Как мы выйдем наружу? Куда мы пойдем? Нет. Это безумие, мы не можем сделать это. Мы даже не знаем точно, беременна ли я…
— У тебя задержка? — он повернулся к ней внезапно, зелень его глаз ярко переливалась на солнце.
— Да, — тихо признала она.
— Тогда мы уходим.
Становясь перед ней, он схватил ее за руки, придвигая ближе к себе, обнимая и кладя свою голову поверх ее. Ее тело откликнулось напротив него, рыдание вырвалось из ее горла.
— Мы не можем, Коннор. Это не сработает. Просто выйти наружу уже будет опасно, но после, что мы будем делать? Он найдет нас, и я даже не хочу думать о том, что он сделает с нами, когда нас поймают.
Он сжал ее крепче, и она добавила:
— Это может быть его ребенок с такой же вероятностью, как и твой.
— Наплевать. Я не позволю этому монстру снова приблизиться к тебе. Я не должен был позволять этому длиться так долго. Я знаю риски, но не могу покорно сидеть и ждать.
Ей осточертело плакать. Но она знала, согласиться на побег могло стоить ей жизни. Ее сердце билось быстро, а голос надломился, когда она сказала:
— Слишком много риска. Я не могу, я не уйду с тобой.
Глубоко дыша, она умоляла:
— Коннор, ты должен уходить. Ты можешь выбраться отсюда, и он не будет искать тебя, ему не нужно держать тебя здесь, но ты знаешь, если я уйду, он не успокоится, пока не найдет меня. Он сумасшедший и, если поймает тебя, то убьет.
— Это стоит риска!
Она подпрыгнула в ответ на его повышенный тон, и стыд внезапно проявился в его чертах, когда он взглянул на нее.
— Извини. Я не хотел… черт!
Отпуская ее, он отошел опять, и все, что осталось от ее уже разбитого сердца, превратилось в пыль, когда она наблюдала, как он борется с их судьбой.
Тихо и целеустремленно она предложила:
— Давай подождем немного. Ты можешь найти какой-нибудь выход, план, который помог бы нам сбежать, может быть, кого-то, кто хотел бы помочь нам. Однако, уйти сегодня, ни с чем, кроме злости и ярости, было бы самоубийством. Ты должен согласиться со мной в этом, Коннор. Это единственная причина, по которой мы оставались здесь так долго.
Он перестал вышагивать, но не повернулся, чтобы посмотреть на нее. Его глаза оставались неподвижно прикованными к воде и полю, что простирались перед ним.
— Я придумаю что-нибудь, Арианна, я не знаю, сколько времени понадобится, но я сделаю это.
Тщетность. Безнадежность. Беспомощность. Это единственные слова, которыми можно было описать их жизнь. После того дня у реки Коннор работал быстро в попытках найти выход, как сбежать из поместья и не быть пойманными впоследствии. Однако, барьеры и преграды — все, что он мог найти.
Поместье располагалось углубленно и в отдалении. Коннор обязан был быть осторожным по отношению к людям, к которым обращался, и даже когда он мог найти того, кто не стал бы докладывать Джозефу Кармайклу, они отказывали, боясь быть пойманными. Если бы дело касалось только самого Коннора, все было бы куда проще, но как только он упоминал жену Джозефа, большинство людей отвечало отказом.
Когда Джозеф узнал о том, что Арианна в положении, он немедленно нанял акушерку, чтобы помочь ей на время беременности. Коннора и Арианну никогда не оставляли одних, и ей было особенно запрещено покидать особняк. Безопасность в правом крыле была усилена, и Джозеф стал появляться чаще. Единственная радость после раскрытия беременности заключалось в том, что насилие со стороны Джозефа прекратилось, и Арианна перестала подвергаться унижению, к которому привыкла.
Поскольку Арианна становилась больше, а ребенок внутри нее зашевелился, любовь к этому ребенку возросла вместе с ее талией, и ей было уже все равно, кто из мужчин зачал ребенка. Она проводила много времени в музыкальной комнате, играя с развивающимся в ее утробе ребенком, задаваясь вопросом, будет у нее сын или дочь. За месяцы беременности она написала песню для ребенка. Она хотела, чтобы песня была радостной, чтобы выразить свою любовь к человеку, которого она когда-нибудь встретит, но вместо этого мелодия вышла грустной и романтично красивой. В тайне, она отдала законченное произведение Коннору, и он взял его, переписал и издал под псевдонимом, вернув в качестве подарка ребенку, который должен был родиться.
— Тужься!
Ноги широко расставлены, зубы Арианны стиснуты до хруста, в то время как акушерка расположилась, чтобы помочь с родами. Схватки длились семь часов, она корчилась от боли на простынях, пока Джозеф измерял комнату шагами. Его присутствие вызывало у нее отвращение, и, хотя акушерка сказала ему, что пройдет много времени, пока ребенок родится, он отказался уходить. У Арианны скрутило живот от того, как он играл роль обеспокоенного мужа. Каждое прикосновение, каждая ласка, каждое предложение помощи или утешение заставляли ее вздрогнуть от того монстра, что она знает, который скрывается за показным вниманием.