— Успеет ли засохнуть? До воздвиженья два дня осталось… — усомнился он.
— Не успеет — не беда. Сцелуют с ног эту «кровь» — можешь сам подмазать, подкрасить. Это нетрудно.
— Отлично! — сказал поп. — С меня коньяк пять звездочек.
— И лимоны на закуску… — добавил Галактион.
— Ох и ловкач! Так, говоришь, куриной кровью? Ловко!.. Кровь из ног — и никаких гвоздей! Нет, и гвозди есть. Самые настоящие. Пусть задумываются — ведь оттого и кровь… То-то вот, — радовался поп, — а ты советовал такое сокровище на дрова. Этот крестик еще и грызть и кусать будут. Приезжай через год — убедись…
В день воздвиженья приурочено было освящение стенных росписей. Поп кропил «святой» водой стены и особенно старался около креста, стоявшего посреди церкви между двух клиросов.
— «Кресту твоему поклоняемся, Христе, и святое воскресение твое поем и славим. Ты бо еси бог наш, и, кроме тебя, иного не знаем…» — Поп пел восторженно. И волосы его полуседые, смазанные гарным маслом, и лицо, натертое зеленой кожурой свежего огурца, — все лоснилось и сияло божественно. Глаза светились ярче горения восковых тощих свечек.
Анюта неистово крестилась впереди всех молящихся. Поминутно вставала на колени и била лбом об пол. Вспоминала покойного мужа Илью, искала глазами среди богомольцев Галактиона и не находила его. «Поди-ка, сидит на станции в буфете и винище хлещет с больших-то заработков», — думала она, и, пожалуй, безошибочно. Потом взглядывала на попа, усердно поющего и за себя и за дьякона, ибо дьякон в эту пору — будь он неладен — уехал не то в Сергиеву, не то в Александро-Невскую лавру на переподготовку для повышения духовных знаний. И тут сам черт, не иначе, подсовывал Анюте в голову дурные мыслишки: «А как же ты, окаянная, пойдешь к попу каяться, если блудный грех делили пополам?» И черт же ее поучал: «Не будь дурой, кайся только ему, не ты, он в ответе. Он ближе к богу, оправдается…»
Взглядывала Анюта на попа и млела, чувствуя, как краснеет от прилива дурной крови. «Какой дородный крепыш, какой упитанный и весь сияет, что те поднос начищенный. И ризу новую справил…»
Поп артистически вел себя на амвоне. Перед крестом и раскрытыми вратами яростно возглашал:
«На древе крестном пригвоздившегося, и мир от прелести избавлявшего, согласно Христа все воспоем… Снизошел еси в преисподняя земли. И сокрушил еси вереи вечные, содержащие во связании Христа, и тридневен, яко от кита Иона, воскрес еси от гроба…»
При этих словах поп сделал особый нажим на голосовые связки и показал на стену, где кит по велению бога, подавясь пророком Ионой, чудесно выплевывал его на берег…
Сотни прихожан ринулись целовать подножие обновленного креста. Раньше всех удостоилась приложиться Анюта. Староста, пыхтя в пышные усы, еле сдерживал толпу. Запах краски и ладана наполнял церковь. Из верхних окон, из-под купола струились солнечные лучи, прорезая мутный, тяжелый, спертый воздух.
Первые Христовы «целовальники», прикладываясь к кресту, разнесли на своих губах краску и незапекшуюся, куриную кровь. Кто-то сделал замечание Анюте:
— Гражданочка, посмотрись в зеркальце, краска по губам размазана, вытри.
— Не вытру! Это кровь Христова! Сподобилась!.. Удостоилась. Первая сподобилась…
И понеслось по церкви:
— Чудо господне, чудо!
— Из креста кровь пошла!
— Из ножек, из-под гвоздиков…
— Вот они, страсти господни!..
— Что предвещаешь, милостивый Христе?..
И понеслось, и понеслось…
Сначала слух по церкви. Дальше — больше. Прошел слух по всему району.
Перинин задержался еще на недельку. Надо было сделать добавления в росписях, слегка прикрыть наготу пьяного Ноя и Марии Египетской. И в это, следующее, воскресенье случилось чрезвычайное происшествие, явившееся совершенной неожиданностью для попа и прихожан. Невзирая на то что воскресенье было обычное, к церкви отовсюду потянулись толпы молящихся и праздно любопытствующих.
Староста выглянул в окно: за оградой — несколько грузовых машин. Церковь переполнена. Невошедшие теснились на паперти и толпились на улице.
Староста обрадованно доложил попу:
— Будет доходец изрядный… Одним этим воскресеньем мы оправдаем весь расход по реставрации церкви.
— Так-то так, но я что-то начинаю беспокоиться, — сказал поп. — Есть предчувствие и опасение, как бы чего не вышло. Хорошо, что не от меня исходят слухи о чуде. Да и ты не смей болтать об этом. А народ? Что ж, пусть говорит. Не наше дело православным на язык наступать. И сказано: глас народа — глас божий. Многонько понаехало, многонько, — дивился поп и не очень уверенно начал литургию.
Литургия не есть предмет для описания. Стоило бы подробней рассказать о происшествии с последствиями, но пусть этим делом занимается следователь, так как реставрированный Перининым крест наделал немало хлопот органам юстиции.
